-- Бѣдная дурочка!-- сказалъ Медонъ.
-- Не называй меня дурой, старый грубіянъ! Это прелесть -- такой тигръ! А еслибы еще нашли кого-нибудь выбросить ему! Подумай только: теперь есть и левъ и тигръ, и если не найдется пары преступниковъ для нихъ, то вѣдь намъ придется смотрѣть, какъ эти звѣри будутъ ѣсть другъ друга... Постой-ка! Вѣдь твой сынъ въ гладіаторахъ,-- такой красивый, статный юноша,-- не можешь-ли ты уговорить его, чтобъ онъ вышелъ противъ тигра? Попробуй, право, Медонъ! ты бы сдѣлалъ мнѣ этимъ большое одолженіе; мало того, ты былъ-бы просто благодѣтелемъ всего города. Постарайся!
-- Ступай, ступай, куда идешь!.. Подумай лучше о своей собственной опасности, чѣмъ такъ шутить надъ смертью моего бѣднаго мальчика,-- съ горечью сказалъ рабъ.
-- Моя собственная опасность?-- спросила дѣвушка, испуганно озираясь.-- О боги, защитите меня!-- воскликнула она и схватилась руками за талисманъ, надѣтый на шеѣ.-- Моя собственная опасность,-- да какая-же грозитъ мнѣ бѣда?
-- А развѣ землетрясеніе, бывшее нѣсколько ночей тому назадъ, не было предостереженіемъ? Развѣ это не означало: готовьтесь къ смерти, наступаетъ конецъ всему?..
-- Вотъ еще глупости!-- замѣтила дѣвушка, оправляя складки своей туники.-- Ты вѣчно теперь выдумываешь что-нибудь, точно эти назаряне... Пожалуй -- и ты такой же? Ну, некогда мнѣ съ тобой болтать, старый воронъ, ты все больше и больше старѣешь, прощай! О, Геркулесъ, пошли намъ кого-нибудь для льва, а также ужь и для тигра!...
И напѣвая какую-то веселую пѣсню, дѣвушка направилась легкими шагами къ набитой народомъ гостиницѣ, слегка приподнявъ отъ придорожной пыли свою тунику.
-- Мой бѣдный сынъ! Ради забавы такихъ легкомысленныхъ созданій ты будешь обреченъ на смерть!-- со вздохомъ прошепталъ старый Медонъ.-- О, вѣра Христова, я всей душой долженъ быть привязанъ къ тебѣ уже ради одного отвращенія, которое ты вселяешь къ этимъ кровавымъ игрищамъ.
Грустно поникъ онъ головой и сидѣлъ тихо, погрузись въ свои думы, время отъ времени вытирая рукавомъ глаза. Сердцемъ онъ былъ у своего сына,-- того молодого гладіатора, котораго Бурбо обозвалъ тогда молокососомъ. Медонъ не замѣтилъ, что отъ города быстро приближался кто-то, направляясь прямо къ нему. Онъ поднялъ голову только тогда, когда подошедшій остановился передъ нимъ и нѣжно его окликнулъ:
-- Отецъ!