Это была молодая дѣвушка, которая уговаривала Медона попросить сына выступить противъ тигра на предстоящемъ праздникѣ въ амфитеатрѣ.
-- Да. да, теперь будетъ пища для звѣрей!-- закричали многіе изъ толпы, совершенно утратившей всякое состраданіе къ несчастному обвиняемому. Его молодость и красота дѣлали его еще болѣе подходящимъ для арены.
-- Принесите какія-нибудь доски или носилки, если есть подъ рукою: нельзя-же тащить жреца, какъ какого-нибудь гладіатора, убитаго на аренѣ,-- сказалъ Арбакъ.
Нѣсколько человѣкъ удалились за носилками, а близстоявшіе положили тѣло Апесида съ набожнымъ страхомъ на землю, лицомъ кверху. Въ эту минуту какая-то высокая, сильная фигура пробралась сквозь густую толпу народа и христіанинъ Олинфъ остановился противъ египтянина. Но глаза его сначала обратились съ невыразимою скорбью и ужасомъ на окровавленную грудь и обращенное къ небо лицо, сохранявшее еще слѣды насильственной смерти.
-- Убили! Рвеніе твое довело тебя до этого! Можетъ-быть, они узнали твое благородное намѣреніе и поспѣшили убить тебя, боясь своего разоблаченія?
Тутъ онъ поднялъ голову и, остановивъ на египтянинѣ долгій, пронизывающій взглядъ, протянулъ руку и сказалъ глубокимъ, громкимъ голосомъ:
-- Надъ этой юной жертвой совершено убійство. Кто убійца? Отвѣчай мнѣ, египтянинъ, потому что я думаю, что это -- твое дѣло!
При этомъ брошенномъ ему прямо въ глаза обвиненіи, Арбакъ измѣнился въ лицѣ, но только на секунду; въ слѣдующій же моментъ черты его приняли выраженіе негодованія и онъ гордо заявилъ:
-- Я знаю дерзкаго, который меня обвиняетъ, и знаю также, что побуждаетъ его къ этому. Мужи и граждане! этотъ человѣкъ -- назарянинъ и притомъ самый вредный изо всей шайки, что-же удивительнаго, что онъ въ своей злости даже египтянина обвиняетъ въ убійствѣ египетскаго жреца!