-- Это вѣрно, вѣрно! я знаю эту собаку!-- закричало нѣсколько голосовъ.-- Это Олинфъ, христіанинъ, или, вѣрнѣе, безбожникъ, потому что онъ отрицаетъ боговъ!
-- Успокойтесь, братья мои, и выслушайте меня!-- съ достоинствомъ началъ Олинфъ:-- этотъ убитый жрецъ передъ смертію принялъ христіанство. Онъ открылъ мнѣ волшебные фокусы египтянина и обманы, совершаемые жрецами въ храмѣ Изиды, и собирался вывести все это на чистую воду, во всеуслышаніе. Въ самомъ дѣлѣ, кто сталъ бы преслѣдовать его, этого безобиднаго иноземца, не имѣвшаго враговъ? Кто сталъ бы проливать его кровь, если не одинъ изъ тѣхъ, которые боялись, что онъ выступитъ противъ нихъ? А кто долженъ былъ болѣе всего бояться его разоблаченіи? Арбакъ. египтянинъ!
-- Вы слышите, вы слышите: онъ порочитъ жрецовъ! Спросите еще, вѣритъ-ли онъ въ Изиду?
-- Вѣрю-ли я идолу?-- смѣло сказалъ Олинфъ, и на ропотъ, пробѣжавшій въ толпѣ, безбоязненно продолжалъ:-- Отойдите вы, ослѣпленные! Это тѣло принадлежитъ намъ, послѣдователямъ Христа, и намъ подобаетъ отдать ему, какъ христіанину, послѣдній долгъ. Я требую этотъ прахъ во имя Великаго Творца, Который призвалъ его духъ.
Слова эти были сказаны такимъ торжественнымъ и повелительнымъ тономъ, что присутствующіе не рѣшились громко выразить ненависть, которую они питали къ назарянамъ: всѣ съ напряженнымъ вниманіемъ слѣдили за этой многознаменательной сценой. Темный фонъ деревьевъ, просвѣчивающія изящныя очертанія древняго храма на заднемъ планѣ, освѣщенномъ колеблющимся свѣтомъ факеловъ, а впереди залитое яркимъ луннымъ свѣтомъ тѣло убитаго. Вокругъ -- пестрая толпа, представлявшая разнообразіе лицъ и выраженіи; немного поодаль, безумная, поддерживаемая стражей, фигура аѳинянина. На первомъ-же планѣ два главныя лица -- Арбакъ и Олинфъ. Египтянинъ, выпрямившись во весь свои высокій ростъ, возвышался надъ толпой цѣлой головой, сдвинувъ брови, съ легкимъ подергиваніемъ губъ, стоялъ онъ, сложивъ на груди руки, съ выраженіемъ презрѣнія на неподвижномъ лицѣ. Христіанинъ, полный достоинства, протянувъ лѣвую руку къ убитому другу, а правую къ небу, стоялъ съ величавымъ спокойствіемъ и съ печатью скорби на изборожденномъ морщинами челѣ.
Центуріонъ выступилъ опять впередъ и обратился къ Олинфу съ вопросомъ:
-- Есть у тебя какое-нибудь доказательство противъ Арбака посильнѣе твоего личнаго подозрѣнія?
Олинфъ ничего не отвѣчалъ; египтянинъ язвительно улыбнулся.
-- Ты требуешь тѣло жреца, потому что онъ принадлежитъ, говоришь ты, къ назарянской сектѣ?
-- Да, такъ, какъ ты говоришь.