Повернувшись, чтобъ тоже уходить, Арбакъ встрѣтился глазами съ глазами жреца, пришедшаго за тѣломъ Апесида: это былъ Каленъ. Взглядъ, которымъ послѣдній посмотрѣлъ на египтянина, былъ такъ многозначителенъ и зловѣщъ, что Арбакъ прошепталъ про себя:-- "неужели онъ былъ свидѣтелемъ моего преступленія?"
ГЛАВА XII.
ОСА, ПОПАВШАЯСЯ ВЪ СѢТИ ПАУКА.
Благородный Саллюстій, въ глубинѣ души совершенно увѣренный въ полной невиновности Главка, спасъ своего друга отъ заключенія въ тюрьму, поручившись за него до окончательнаго приговора суда. Онъ держалъ его у себя въ домѣ и,-- совершенно не понимая причины его внезапнаго помѣшательства, усердно ухаживалъ за нимъ. Іона, тоже не вѣря, конечно, этому дикому обвиненію, втайнѣ подозрѣвала, даже почти ни минуты не сомнѣвалась, что убійство совершено Арбакомъ. Страданія ея, подъ тяжестью свалившагося на нее горя, были такъ сильны, что окружающіе боялись, какъ бы она не сдѣлалась тоже жертвой безумія. Несчастная должна была, согласно обычаю, участвовать въ похоронной процессіи Апесида, прежде чѣмъ осмѣлиться броситься къ ногамъ претора съ мольбой о справедливости по отношенію къ Главку. Но Арбакъ, не безъ основанія считавшій возможнымъ, что какая-либо случайность откроетъ его преступленіе, не оставался въ бездѣйствій. Онъ выхлопоталъ себѣ у претора полномочіе поселить опекаемую имъ сироту у себя въ домѣ, чтобы она не оставалась безъ защитника по случаю смерти брата и болѣзни жениха, и теперь торопился воспользоваться этимъ правомъ.
На разсвѣтѣ, какъ это полагалось для молодыхъ покойниковъ, проводили тѣло Апесида со всѣми жреческими почестями за городъ на кладбище, сохранившееся еще и теперь. Тамъ, ложе съ тѣломъ умершаго поставили на приготовленный уже костеръ. Раздалось печальное пѣніе и воздухъ огласился плачущими звуками флейтъ. Въ безутѣшномъ горѣ, Іона припала къ погребальному ложу.
-- Братъ мой! братъ мой!-- вскричала бѣдная сирота, заливаясь слезами.
Ее увели.
Когда погребальное пѣніе и музыка затихли, благоуханный дымъ взвился межъ темныхъ кипарисовъ, поднимаясь къ зардѣвшемуся небу; огонь костра, сожигавшаго тѣло жреца, отражаясь на городской стѣнѣ, испугалъ раннихъ рыбаковъ, замѣтившихъ покраснѣвшіе гребни морскихъ волнъ. Іона сидѣла вдали одна, закрывъ лицо руками, и не видѣла огня, такъ же какъ не слыхала ни музыки, ни пѣнія: она вся отдалась ощущенію безутѣшнаго одиночества.
Пламя похороннаго костра понемногу стало меркнуть, затихать; наконецъ -- какъ и самая жизнь -- вспыхнувъ еще нѣсколько разъ, угасло соцсѣмъ. Послѣднія искры были погашены провожавшими, пепелъ собранъ и смоченъ дорогимъ виномъ, потомъ, смѣшанный съ разными ароматами, положенъ въ серебряную урну, которую поставили въ гробницу -- при дорогѣ. Гробницу украсили цвѣтами, на жертвенникѣ передъ ней курился ладонь, а вокругъ было развѣшено множество лампъ. Одна изъ плакальщицъ окропила всѣхъ присутствующихъ очистительной лавровой вѣтвью и сказала обычное: "Ilicet", т.-е. можно идти. Нѣкоторые оставались, чтобы вмѣстѣ съ жрецами воспользоваться поминальной трапезой, другіе стали расходиться. Когда на другой день, поутру, одинъ изъ жрецовъ Изиды пришелъ съ новыми дарами къ гробницѣ, то онъ нашелъ, что ко вчерашнимъ приношеніямъ чья-то невѣдомая рука прибавила пальмовую вѣтвь. Онъ оставилъ ее, не зная, что это былъ знакъ, принятый при погребеніи христіанъ.