-- Довольно!-- остановила его Нидія.-- Я чувствую, что мнѣ будетъ предназначено спасти тебя. Силы, которыя привели меня сюда, поведутъ меня и далѣе. А пока, жди -- въ терпѣніи и надеждѣ!...
-- Но будь осторожна, будь умна, незнакомое мнѣ, но доброе существо! Ничего не пытайся достигнуть черезъ Арбака: это камень, а не человѣкъ. Иди къ претору, скажи ему все, что знаешь, выхлопочи приказъ о домашнемъ обыскѣ у египтянина, приведи сюда солдатъ и опытныхъ слесарей,-- эти замки необычайно прочны. Время летитъ: я могу умереть съ голоду, обезсилѣть, если ты не скоро справишься. Иди, иди! Нѣтъ -- постой, ужасно оставаться тутъ одному! Здѣсь воздухъ, какъ въ могилѣ, и кругомъ -- скорпіоны и какіе-то блѣдные призраки... Останься, останься еще!
-- Нѣтъ,-- сказала Нидія, напуганная его страхами и воодушевленная желаніемъ скорѣй сообразить, что ей дѣлать:-- нѣтъ, уже ради тебя самого я должна идти. Надежда пусть будетъ твоимъ товарищемъ, прощай!
И съ этимъ она опять ощупью, держась столбовъ вдоль стѣны, дошла до отверстія, ведущаго наверхъ; тутъ она пріостановилась. Ей казалось вѣрнѣе обождать здѣсь, пока ночь надвинется настолько, что весь домъ погрузится въ сонъ, и тогда она можетъ выйти изъ него незамѣченной. Она опять присѣла, выжидая ночи и въ твердой увѣренности, наполнявшей радостью ея преданное сердце, что, хотя Главкъ и находится въ смертельной опасности, но судьба предоставляетъ ей спасти его.
ГЛАВА XIV.
ЛУЧЪ СВѢТА ВЪ ТЕМНИЦѢ.
На третій и послѣдній день суда, Главкъ за убійство, а Олинфъ за святотатство -- были приговорены къ смерти. Народъ, и во главѣ всѣхъ -- эдилъ Панза, устраивавшій игры въ амфитеатрѣ, былъ очень доволенъ приговоромъ, отдававшимъ такихъ отборныхъ преступниковъ на жертву ярости дикихъ звѣрей. Главкъ до послѣдней минуты отрицалъ свою виновность, но оказался безсильнымъ противъ важности и краснорѣчія египтянина, который даже просилъ судей разрѣшить осужденному употребить какъ оружіе противъ льва тотъ самый грифель, которымъ онъ закололъ Апесида, въ виду того, что убійство было совершено имъ въ припадкѣ умопомѣшательства. Олинфъ долженъ былъ выйти противъ тигра безоружнымъ, потому что онъ не только не взялъ назадъ своихъ словъ, но еще больше клеймилъ языческихъ боговъ. Изъ залы суда аѳинянинъ уже не попалъ подъ гостепріимный кровъ своего друга -- Саллюстія, а повели его черезъ форумъ, гдѣ стража остановилась съ нимъ около маленькой двери, рядомъ съ храмомъ Юпитера. Это мѣсто можно видѣть еще и теперь. Дверь была устроена такъ, что, поворачиваясь на петляхъ посрединѣ, всегда открывала лишь половину входа; въ это-то узкое отверстіе и втолкнули узника, подали ему хлѣба и кружку воды и оставили его во мракѣ и -- какъ онъ думалъ -- въ одиночествѣ. Главкъ былъ такъ внезапно оторванъ отъ радостей счастья и богатства и низвергнутъ въ бездну униженія и ужаса предстоявшей ему кровавой смерти, что не могъ еще придти въ себя думая, что онъ находится подъ давленіемъ тяжелаго кошмара. Его здоровый отъ природы организмъ осилилъ ядъ, большую часть котораго онъ, къ счастью, не допилъ; сознаніе и способность ощущенія вернулись къ нему, но тяжелое нервное состояніе еще продолжало его угнетать. Благородная греческая гордость и мужественное сердце помогли ему превозмочь недостойный страхъ, и въ задѣ суда онъ спокойно встрѣтилъ приговоръ. Но сознаніе своей невиновности было не достаточно для него здѣсь -- въ темницѣ, чтобы держаться такъ-же бодро, какъ на судѣ, гдѣ его возбуждало присутствіе постороннихъ. Онъ почувствовалъ, какъ начала его пробирать дрожь отъ тюремнаго воздуха. Избалованный съ дѣтства, онъ не былъ закаленъ для предстоявшихъ ему испытаній и не зналъ до сихъ поръ ни горя, никакихъ превратностей судьбы. Та самая толпа, которая провожала восторженными кликами его нарядную колесницу, когда онъ прежде ѣздилъ по улицамъ Помпеи,-- встрѣчала его въ послѣдніе дни со злораднымъ шипѣніемъ; сотоварищи его веселыхъ пирушекъ теперь выказывали ему холодность и отворачивались отъ него. Не было ни одного человѣка, который-бы поддержалъ и утѣшилъ бѣднаго чужеземца. Изъ этой темницы онъ выйдетъ только за тѣмъ, чтобъ принять позорную мучительную смерть на аренѣ. А Іона?! И отъ нея онъ не услышалъ ни одного ободряющаго слова, не получилъ ни одного сострадательнаго письма! И она покинула его! Значитъ, и она считала его виновнымъ, и въ какомъ-же ужасномъ преступленіи -- въ убійствѣ ея брата! Главкъ заскрежеталъ зубами и громко застоналъ,-- и вдругъ страшная мысль мелькнула въ его мозгу: а что, если въ томъ состоянія помѣшательства онъ въ самомъ дѣлѣ совершилъ убійство, только вполнѣ безсознательно!? Но такъ-же быстро, какъ пришла эта мысль, она и исчезла, потому что, несмотря на туманное представленіе обо всемъ бывшемъ, въ его памяти отчетливо запечатлѣлись нѣкоторыя подробности: сумерки въ рощѣ Кибеллы, обращенное къ небу блѣдное лицо мертваго Апесида, и самъ онъ, рядомъ съ нимъ; потомъ внезапный ударъ, свалившій его на землю возлѣ убитаго. Нѣтъ, нѣтъ, онъ убѣжденъ въ своей невиновности! А когда онъ сталъ припоминать причины, которыя могли подать поводъ страшному, таинственному египтянину воспылать къ нему жаждой мести;-то онъ сознавалъ, что сдѣлался жертвой коварной интриги, опутавшей, вѣроятно, и Іону. При этой мысли онъ громко вздохнулъ. Изъ глубины отозвался какой-то голосъ на его вздохи:
-- Кто мой сотоварищъ тутъ по темницѣ въ эти ужасные часы? Аѳинянинъ Главкъ, это ты?
-- Да, такъ звали меня во дни моего счастія, но теперь у нихъ, можетъ-быть, есть другое для меня прозвище. А ты кто, незнакомецъ?