-- Какъ странно, продолжала Фанни, въ раздумьѣ: какъ странно, что такъ много можетъ заключаться въ клочкѣ бумаги!.... Вѣдь это же не что иное какъ бумага, сказала она потрепавъ листъ раскрытой книги: но тутъ есть жизнь!
-- Да! сказалъ Водемонъ мрачно, вовсе не вникая въ нѣжную и глубокую мысль дѣвушки,-- она была занята поэзій, а онъ дѣломъ, правами и законами:-- да! знаешь ли ты, что отъ простаго клочка бумаги, если я найду его, можетъ зависѣть все мое счастіе, богатство, все, что мнѣ мило въ жизни!
-- Отъ клочка бумаги? О! какъ, бы я желала найти эту бумагу! Водемонъ тяжко вздохнулъ. Фанни робко подошла къ нему.
-- Не вздыхай, братецъ! сказала она тихо: мнѣ больно, когда ты вздыхаешь. Ты что-то перемѣнился.... ты несчастливъ?
-- Нѣтъ, Фанни, нѣтъ! Я некогда былъ очень счастливъ.
-- Былъ?.... гдѣ же? А я?....
Она остановилась. Тонъ ея былъ грустный, упрекающій. Она остановилась и сама не знала, почему. Она не знала, но чувствовала, что сердце ея какъ-будто упало. Она молча пропустила его мимо себя и онъ пошелъ наверхъ, въ свою комнату. Она уныло проводила его глазами. Онъ совершенно противъ обычая оставилъ ее такъ поспѣшно.
На-утро Водемонъ долго не выходилъ. Фанни уже не пѣла: ее не занимали пѣсни, которыя она такъ полюбила-было: она не успѣла ими выманить у брата ни какой похвалы, ни даже улыбки поощрительной! Она въ бездѣйствіи, въ разсѣянія сидѣла подлѣ дряхлаго, слѣпаго старика, который съ каждымъ днемъ становился молчаливѣе. Когда вошелъ Филиппъ, она едва оглянулась и прекрасныя губки ея надулись. Онъ не замѣтилъ. Сердце у бѣдной дѣвушки прошло, но на глазахъ навернулись слезы.
Филиппъ дѣйствительно перемѣнился. Лицо его было сурово, пасмурно; обращеніе разсѣянно. Онъ сказалъ нѣсколько словъ старику, потомъ сѣлъ къ окну, склонилъ голову на руку и задумался. Черезъ нѣсколько времена пошелъ къ себѣ, наверхъ, и не выходилъ до вечера. Фанни, видя, что онъ вовсе не расположенъ начать разговоръ, нѣсколько разъ украдкою посматривала на его неподвижную фигуру и задумчивое лицо и наконецъ рѣшилась подойти.
-- Ты нездоровъ, братецъ? спросила она тихимъ, трепещущемъ голосомъ.