-- Къ стряпчему пошелъ! проворчалъ Лильбурнъ сквозь зубы: да! если правовѣдъ поможетъ ему обмануть людей на законномъ основаніи, то онъ не призадумается, роднаго отца обманетъ! Это будетъ честнымъ образомъ сдѣлано, по справедливости! Гмъ! можетъ выйти гадкая исторія и для меня.... Документъ здѣсь найденъ.... если дѣвушка можетъ засвидѣтельствовать то, что слышала.... а она вѣрно, слышала.... Она.... моя внучка!... возможно ли?... И Гавтрей укрылъ ея мать.... мою дочь отъ разврата!... Мое чувство къ этой дѣвушкѣ дьйствительно казалось мнѣ чѣмъ-то инымъ противъ обыкновеннаго. Оно было чисто.... да, оно было чисто!... Это было состраданіе, нѣжность, и я никогда не долженъ видѣть ея.... долженъ все это позабыть!... А я старѣю.... дѣтей у меня нѣтъ.... я одинъ!
Онъ остановился почти го стономъ. Но вдругъ черты лица его судорожно исказились подъ выраженіемъ бѣшенства, и опъ закричалъ:
-- Этотъ бродяга грозилъ мнѣ и я струсилъ! Что дѣлать? Нечего! Мнѣ можно только обороняться. Я не играю больше. Я ни на кого не нападаю. Кто жъ осмѣлится обвинить лорда Лидьбурна? Но всё-таки Робертъ дуракъ. Нельзя предоставить его самому тебѣ. Эй! Дикманъ, карету! Я ѣду въ Лондонъ.
Дня черезъ три Филиппъ получилъ письмо отъ Артура.
"Пишу къ вамъ не опасаясь быть не понятымъ, потому что пишу за глазами всего моего семейства и потому, что я одинъ только могу не принимать никакого участія въ предстоящемъ спорѣ между нами и моимъ отцомъ. Прежде нежели законъ успѣетъ рѣшить дѣло, я буду въ могилѣ. Я пишу это на смертномъ одрѣ. Филиппъ! это пишу я.... а я, стоялъ у смертнаго одра вашей матери, принялъ послѣдній вздохъ ея! И этотъ вздохъ сопровождала улыбка, которая осталась на помертвѣвшихъ устахъ, потому что я обѣщалъ бытъ другомъ и защитникомъ ея дѣтей. Богу извѣстно, какъ усердно старался я исполнить эту торжественную клятву! Самъ будучи слабъ и боленъ, я гонялся за нами и братомъ вашимъ съ единственнымъ желаніемъ обнять васъ и сказать: пріймите меня какъ брата! Не стану напоминать вамъ вашего обращенія со мной. Оно не для меня оскорбительно. Несмотря на то, я старался спасти по-крайней-мѣрѣ Сиднея. Но и тутъ поиски мои остались тщетными. Черезъ нѣсколько времени мы получили отъ неизвѣстнаго письмо, изъ котораго могли заключить, что онъ хорошо пристроенъ и ни въ чемъ не нуждается. Съ вами я потомъ встрѣтился въ Парижѣ. И видѣлъ, что вы были бѣдны. Я хотѣлъ помочь вамъ, но меня не допустили и вы скрылись. Притомъ, судя по вашему тогдашнему товарищу. я принужденъ былъ повѣрить, что вы человѣкъ погибшій. Я и тутъ не покинулъ надежды найти, уговорить, спасти васъ, но всѣ поиски мои до-сихъ-поръ остались тщетными. Вы спросите, зачѣмъ я говорю вамъ это теперь? Вы подумаете, что я хочу просить васъ не искать правъ, въ законности которыхъ вы убѣждены? Нѣтъ! Коли право на вашей сторонѣ, то вы обязаны требовать его; вы обязаны сдѣлать это ради имени вашей матери. Нѣтъ! я говорю вамъ это только длятого, чтобы вы, требуя своихъ правъ, удовольствовались правосудіемъ и не искали бы мести; чтобы вы, требуя своей законной собственности, не поступили несправедливо съ другими. Если законъ рѣшитъ дѣло въ вашу пользу, вы можете потребовать истраченныхъ доходовъ, а это доведетъ моихъ родителей и сестру до нищеты и погибели. Такъ можетъ рѣшить судъ, но не правосудіе; потому что отецъ мой былъ твердо убѣжденъ въ законности своихъ правъ на наслѣдство, которое мы получили. Я слишкомъ мало понимаю законы и судопроизводство, и не знаю, что изъ такого дѣла могутъ сдѣлать клевета и сутяжничество недобросовѣстныхъ адвокатовъ. Желаю, чтобы вы нашли себѣ въ посредники человѣка благороднаго, и объ одномъ только прошу: будьте справедливы и не мстите! Прилагаю здѣсь собственноручное ваше письмо, которое я получилъ въ день смерти вашей матери. Предоставляю вамъ самимъ рѣшить, въ какой мѣрѣ оно важно. Артуръ Бофоръ.
Вечеромъ того же дня мистриссъ Бофоръ стояла у постели больнаго сына и наливала на ложку лекарства. Въ это время тихонько отворялась дверь и появился сэръ Робертъ, ведя за руку высокаго, красиваго мужчину, который однако жъ былъ сильно взволнованъ и какъ-будто падалъ подъ тяжестью. Камилла взглянула на гостя и поблѣднѣла. Гость вырвалъ свою руку у Бофора и невѣрными шагами подошедши къ постели, преклонилъ колѣно, схватилъ руку Артура и склонился надъ нею. Онъ молчалъ. Но это молчаніе было выразительнѣе всѣхъ возможныхъ словъ. Грудь его волновалась; все тѣло трепетало. Артуръ тотчасъ угадалъ, кого видитъ передъ собой, и наклонялся, чтобы приподнять гостя.
-- О! Артуръ, Артуръ! вскричалъ Филиппъ: прости мнѣ! Утѣшитель моей матери.... братъ мой! братъ мой! Прости мнѣ!
Когда онъ приподнялся, Артуръ протянулъ руки и они упали другъ другу въ объятія. Напрасный былъ бы трудъ описывать чувствованія присутствующихъ.
-- Такъ ты признаешь меня? ты признаешь меня? восклицалъ Филиппъ: ты принимаешь братство, которое я, ослѣпленный страстями, такъ долго отвергалъ? И вы, Камилла, вы никогда стояли, подъ этою же кровлею, подлѣ меня, на колѣняхъ.... и вы узнаете меня теперь?.... О, Артуръ! зачѣмъ ты раньше не показалъ мнѣ этого письма?.... Безумецъ я, зачѣмъ я не хотѣлъ выслушать тебя прежде! Быть-можетъ, я меньше пострадалъ бы.... Но я только страдалъ. Совѣсть моя чиста. Я ношу чужое имя, но не запятналъ его. Ты, Артуръ!... братъ мой, не просить долженъ: ты имѣешь право требовать.... Я умоляю тебя, прости мнѣ.
Сцена эта сильно растревожила больнаго. Чтобы дать ему отдохнуть, Филиппъ поспѣшилъ выйти въ другую комнату и увлекъ за собою Бофора.