Филиппъ насильно увлекъ своего соперника въ другую комнату и заперъ дверь. Комната эта была освѣщена одной свѣчою и трепетнымъ огнемъ камина. Молодые люди, какъ-бы обаянные какими-нибудь чарами, долго смотрѣли другъ на друга молча. Наконецъ Филаппъ, увлеченный неодолимымъ чувствомъ, упалъ на грудь Сиднея, судорожно сжалъ его въ объятіяхъ и простоналъ:
-- Сидней! Сидней! братъ мой!
-- Какъ! вскричалъ Сидней, вырываясь и отступивъ: такъ это ты?.... ты?.... брать?.... ты, который всегда былъ терніемъ на моемъ пути.... тучею на моемъ небѣ? Ты пришелъ теперь сдѣлать меня несчастнымъ на всю жизнь? Я люблю эту дѣвушку и ты хочешь вырвать ее у меня? Ты, который еще въ дѣтствѣ принудилъ меня терпѣть горе, который.... если бы не вступились добрые люди.... быть-можетъ, сдѣлалъ бы меня негодяемъ, преступникомъ.... покрылъ бы позоромъ...
-- Остановись! остановись! закричалъ Филиппъ такимъ пронзительнымъ голосомъ, что онъ впился какъ ножъ въ сердце всѣмъ бывшимъ въ сосѣдней комнатъ.
Они со страхомъ переглянулись, но никто не осмѣлился помѣшать объясненію. Даже Сидней ужаснуло звука этого голосу. Онъ упалъ на стулъ и, пораженный этими новыми для него страстями, закрылъ лицо руками и зарыдалъ какъ дитя. Филиппъ нѣсколько разъ большими шагами прошелся по комнатѣ, потомъ остановился передъ братомъ и сказалъ съ спокойною холодностью неузнаннаго и глубоко уязвленнаго чувства:
-- Сидней Бофоръ! выслушай меня. Мать моя, умирая, поручила тебя моему попеченію, моей любви. Въ послѣднихъ строкахъ, написанныхъ ея рукою, она просила меня заботиться меньше о себѣ нежели о тебъ; быть тебѣ не только братомъ, но отцомъ. Прочитавъ это письмо, я упалъ на колѣни и далъ клятву исполнять завѣщаніе, пожертвовать собой, если этимъ можно будетъ доставить тебѣ состояніе или счастіе. И это не столько для тебя, но ради моей матери, ради нашей оскорбленной, оклеветанной матери, умершей съ разбитымъ, растерзаннымъ сердцемъ.... О, Сидней, Сидней! неужто у тебя нѣтъ слезъ для нея?... Да! ради того, что мать въ послѣднемъ письмѣ сказала мнѣ: "пусть моя любовь къ нему перейдетъ въ твое сердце"... Вотъ почему, Сидней! вотъ почему, при всемъ томъ, что дѣлалъ для тебя, я воображалъ что вижу улыбающійся мнѣ образъ матери. Позже, быть-можетъ, когда мы поговоримъ о томъ времени, какъ я работалъ для тебя, когда я переносилъ униженіе длятого чтобъ доставить тебѣ спокойную жизнь,-- позже быть-можетъ ты будешь справедливѣе ко мнѣ. Ты оставилъ меня или былъ у меня похищенъ, и я отдалъ все что получилъ въ наслѣдство отъ матери, чтобы только добыть вѣсть о тебѣ. Я получилъ твое письмо.... твое горькое письмо.... и меня уже не тревожило то, что я нищій: я былъ одинокъ. Ты говоришь, что пострадалъ отъ меня... ты? И теперь ты требуешь, чтобы я.... чтобы я.... Боже милосердый! объяснись! Ты любишь Камиллу?.... Она любитъ тебя? Говори! говори!.... Какое новое мученье ждетъ меня?
Тутъ Сидней, несмотря на свое болѣе себялюбивое горе, тронутый и пристыженный рѣчью и выраженіемъ брата, въ короткихъ словахъ разсказалъ исторію своей любви и наконецъ подалъ письмо Бофора. При сихъ усиліяхъ Филиппа сохранить власть надъ собой, душевныя страданія его были такъ сильны, такъ виданы, что Сидней чистосердечно раскаялся въ своей опрометчивости и со слезами бросился къ брату на грудь.
-- Братъ! братъ! прости меня! Я вижу, что былъ несправедливъ къ тебѣ. Если она забыла меня.... если она любитъ тебя, женясь на ней и будь счастливъ!
Филиппъ обнялъ его, но безъ теплоты, и потомъ отошелъ. Снова началъ онъ ходятъ въ сильномъ волненіи по комнатѣ; и отрывистыя слова невольно вырывались изъ трепещущихъ устъ: "Мнѣ сказали, она любитъ меня!... Господи, пошли мнѣ силы!.... Матушка! матушка! помоги мнѣ исполнить данное слово!.... О, зачѣмъ я не умеръ прежде!" Наконецъ онъ остановился; и крупныя капли поту покатились у него со лба.
-- Сидней, сказалъ онъ, тутъ есть тайна, которой я не понимаю. Но голова моя теперь разстроена. Если она любитъ тебя.... если.... возможно ли, чтобы женщина любила двоихъ?... Хорошо.... хорошо. Я пойду, разрѣшить эту загадку. Подожди меня здѣсь.