Онъ ушелъ въ гостиную и Сидней съ полчаса оставался одинъ. Сквозь стѣну онъ слышалъ неясный говоръ и отличалъ рыданія Камиллы. Подробностей этого разговора между Филиппомъ и Камиллой, происходившаго сначала наединѣ, потомъ при отцѣ и матери, Филиппъ никогда не открывалъ и Сидней никогда не могъ получить полнаго объясненія отъ Камиллы, которая даже въ поздніе годы вспоминала объ немъ съ сильнымъ волненіемъ. Наконецъ дверь отворилась и Филиппъ вошелъ, ведя Камиллу за руку. Лицо его было спокойно; на устахъ улыбка. Во всемъ существѣ его выражалось торжественное величіе. Камилла, закрывъ глаза платкомъ, плакала. Сэръ Робертъ слѣдовалъ за ними, недовольный, разстроенный.
-- Кончено, Сидней! сказалъ Филиппъ: все кончено. Я уступаю твоимъ первымъ, слѣдовательно, лучшимъ правамъ. Сэръ Робертъ согласенъ отдать ее за тебя. Онъ при удобномъ случаѣ объяснитъ тебѣ, что наше родовое право наконецъ будетъ признано законнымъ, и что нѣтъ уже ни какого пятна на имени, которое мы будемъ носить. Сидней, обними свою невѣсту.
Оглушенный, восхищенный, не совсѣмъ вѣря своему счастію, Сидней схватилъ и началъ цѣловать руку Камиллы. И когда онъ повлекъ ее къ себѣ на грудь, она оборотилась и, указавъ на Филиппа, сказала:
-- О? если вы любите меня такъ, какъ говорите.... смотрите на него, великодушнаго.... благороднаго....
Новыя рыданія заглушили ея слова. Когда же Сидней опять схватилъ ея руку, чтобы осыпать поцѣлуями, она съ истинно женскою, нѣжною проницательностью чувства шепнула:
-- О! уважьте.... пощадите его! Посмотрите!
И Сидней, взглянувъ на брата, увидѣлъ, что онъ старался улыбаться, но блѣднѣлъ и трепеталъ: черты лица искажались, какъ у страждущаго подъ пыткой.
-- Я исполнилъ свою клятву! сказалъ наконецъ, Филиппъ: я отдалъ тебѣ единственное благо въ жизни, которое надѣялся назвать своимъ. Будь счастливъ, Сидней! И я успокоюсь, если Богу угодно будетъ заживать эту рану. Теперь же не удивляйся и не осуждай меня, если я на время оставлю брата, котораго такъ поздно нашелъ. Сдѣлайте мнѣ одолженіе, вы, сэръ Робертъ, и ты Сидней.... Пусть вѣнчальный обрядъ будетъ исполненъ въ Г--скомъ предмѣстій, въ деревенской церкви, гдѣ покоится прахъ нашей матери, и отложите свадьбу до окончанія процесса. До того времени я надѣюсь быть въ состояніи подойти опять ко всѣмъ вамъ.... и къ вамъ, Камилла, такъ, какъ прилично брату. Но покуда пусть мое присутствіе не нарушаетъ вашего счастія. Не отъискивайте меня; не освѣдомляйтесь обо мнѣ, пока я самъ не явлюсь, прошу васъ.... Не возражайте! не возражайте! Пощадите меня. Прощайте.
Твердость, которую Филиппъ такъ долго сохранялъ, оставила его, когда онъ вышелъ изъ дому. Онъ чувствовалъ, что духъ его разбитъ и смѣшанъ въ хаосъ. Онъ бѣжалъ машинально, изъ улицы въ улицу, несмотря за темноту и глубокій снѣгъ. Онъ вышелъ изъ городу и остановился не прежде какъ на кладбищѣ, на могилѣ матери. Снѣгъ толстымъ слоемъ лежалъ на могилахъ; одѣтыя въ бѣлые саваны, печальныя ивы стояли какъ вышедшія изъ гробовъ привидѣнія. На перилахъ, окружавшихъ могилу Катерины, еще висѣлъ вѣнокъ, сплетенный руками Фанни, но цвѣтовъ было не видно: это былъ вѣнокъ изъ снѣгу. Сквозь промежутка огромныхъ, неподвижныхъ тучъ уныло мерцали двѣ три одинокія звѣзды. Самое спокойствіе этого священнаго мѣста казалось невыразимо печальнымъ. И когда Филиппъ склонился надъ могилою, то въ немъ и внѣ его все было холодно и темно!
Долго ли оставался тутъ, что чувствовалъ, о чемъ молился, этого онъ и самъ послѣ не могъ припомнить. Къ утру Фанни услышала его шаги на лѣстницѣ и шорохъ въ комнатѣ, надъ ея головой. Потомъ, когда она встала, ее испугали несвязныя, дикія восклицанія и неистовый хохотъ. Горячка бросилась въ голову: онъ былъ въ бреду.