Нѣсколько недѣль Филиппъ былъ въ непрерывной опасности и большую часть времени находился въ безсознательномъ состояніи. Это была первая жестокая болѣзнь его въ жизни, и потому она тѣмъ сильнѣе потрясла его. Но опасность миновала и онъ медленно, постепенно началъ поправляться. Сидней, полагая, что братъ уѣхалъ куда-нибудь, ничего не зналъ объ этомъ. Притомъ Филиппъ настоятельно просилъ, чтобы его не отъискивали. Никого не было у его болѣзненнаго одра, кромѣ наемной сидѣлки, и неподкупнаго сердца единственнаго существа, которому ничего не значили богатство и знатность наслѣдника Бофоръ-Кура. Здѣсь получилъ онъ послѣдній урокъ судьбы,-- о суетности тѣхъ человѣческихъ желаній, которыя стремятся въ золоту и могуществу. Сколько лѣтъ сирота-изгнанникъ съ негодованіемъ плакалъ объ отнятыхъ правахъ своихъ! И вотъ, они были возвращены. Но вмѣстѣ съ этимъ разбито сердце и изнурено тѣло! Мало-по-малу начиная приходить въ себя и разсуждать, онъ невольно напалъ на эту мысль. Ему казалось, что онъ по-дѣломъ наказанъ за то, что въ молодости съ пренебреженіемъ отвергалъ радости, которыми еще могъ бы пользоваться, которыя еще были доступны и сиротъ. Развѣ его чудесное здоровье ничего не значило? Развѣ ничего не значила безсмертная надежда? Ничего не значило юное сердце, хотя оскорбленное, уязвленное и тяжко испытанное, однако же еще не растерзанное самыми ужасными муками страстей, обманутою, ревнивою любовью? Несмотря на увѣренность, что, если останется живъ, будетъ обладать огромнымъ имѣніемъ и знатнымъ именемъ, онъ сожалѣлъ о своемъ прошедшемъ, даже о томъ времени, когда съ осиротѣвшимъ братомъ своимъ бродилъ по пустыннымъ полямъ и чувствовалъ, какими силами, какою мощью владѣетъ человѣкъ, когда ему есть кого защищать, есть о комъ заботиться; сожалѣлъ и о той порѣ, когда, утративъ первую свою любовь, первую свою благодѣтельницу, Евгенію де-Мервиль, онъ смѣло, грудь противъ груди, на чужой сторонѣ боролся съ судьбою за честь и независимость. Въ тяжкой болѣзни, -- особенно человѣка непривычнаго, есть нѣчто такое, что имѣетъ часто самое благодѣтельное вліяніе на душу; что посредствомъ насильственнаго и, правда, часто жестокаго потрясенія физическаго организма, освобождаетъ насъ отъ болѣзни нравственной; что заставляетъ васъ чувствовать, что въ самой жизни, въ такой, какою наслаждаются здоровые и крѣпкіе, заключается уже великое благо, неоцѣнимый даръ Божій. И потому мы съ одра болѣзни обыкновенно встаемъ болѣе кроткими, смиренными, болѣе склонными искать такихъ скромныхъ благъ, которыя еще могутъ быть доступны намъ.

Пока Филиппъ былъ счастливь, кипѣлъ надеждами, Фанни была несчастна. Онъ пламенно, краснорѣчиво благодарилъ ее за это счастіе, называлъ благодѣтельницей, которая возвратила ему богатство, имя, честь матери; которая наконецъ даетъ ему прекрасную супругу, соединяетъ его съ тою, кого онъ любитъ пуще всего на свѣтѣ. Фанни радовалась его счастію, улыбалась, потомъ уходила и проплакивала ночи напролетъ. Счастливый Филиппъ не замѣчалъ этого. Когда же онъ воротился, страждущій, больной, лежалъ въ безпамятствѣ, она совершенно забыла о себѣ и посвятила ему исключительно всѣ попеченія, всю нѣжную заботливость, къ какимъ способна бываетъ женщиная. И когда Филиппъ очувствовался, первое лицо, которое увидѣлъ онъ, было ея лицо; первое имя, которое выговорилъ -- было ея имя. Начавъ поправляться и переселившись съ постели на диванъ, онъ гораздо охотнѣе прежняго слушалъ, какъ она читала и пѣла съ чувствомъ, котораго не можетъ дать ни какой учитель. И однажды онъ откровенно заговорилъ съ нею, разсказалъ всю свою исторію и послѣднюю жертву. И Фанни, проливая слезы узнала, что онъ уже не принадлежитъ другой.

Въ этомъ тихомъ, дружественномъ сожительствѣ, постепенно, съ минуты на минуту, наступали тѣ драгоцѣнныя эпохи, которыя означаютъ переворотъ въ чувствахъ. Невыразимая благодарность, братская нѣжность и соединенныя силы состраданія и уваженія, которыя Филиппъ чувствовалъ къ Фанни, по мѣрѣ выздоровленія его, сливалось въ одно еше болѣе нѣжное чувство. Онъ уже не могъ обманывать себя ничтожнымъ, горделивымъ мнѣніемъ, будто принялъ подъ свое покровительство слабую, несовершенную душу, существо, обиженное природой; онъ снова началъ замѣчать рѣдкую красоту этого нѣжнаго лица, которое, быть-можетъ, стало еще милѣе, когда легкая блѣдность замѣнила прежній пышный цвѣтъ.

Однажды вечеромъ, полагая, что былъ одинъ, онъ погрузился въ глубокое раздумье и, мгновенно пробудившись отъ него, громко сказалъ:

-- Истинную ли любовь чувствовала я къ Камиллѣ? Не была ли это только страсть, безуміе, заблужденіе?

Отзыомъ на это восклицаніе былъ звукъ, который обнаруживалъ вмѣстѣ и страданіе и радость. Онъ взгланулъ.... передъ нимъ стоила Фанни. Только-что взошедшая луна обливала ее серебристымъ свѣтомъ. Она закрыла лицо руками. Филиппъ слышалъ, какъ она плакала.

-- Фанни! милая Фанни! вскричалъ онъ, вскочивъ и простирая къ ней объятія.

Но Фанни уклонилась и исчезла ивъ комнаты какъ сонъ.

Филиппъ, еще слабо держась на ногахъ, въ первый разъ началъ прохаживаться по комнатѣ. Какъ противоположны были въ эту минуту чувства его съ тѣми, отъ которыхъ онъ въ послѣдній разъ метался въ этой же тѣсной комнатѣ! Прошла болѣзнь; прошла и зима. Онъ подошелъ къ окну, отворилъ его, и съ наслажденіемъ впивалъ весенній, ароматическій воздухъ, освѣжавшій его голову. Все, и тихая ночь, и ясное небо, и снова зеленѣющее кладбище, представлялось ему въ новомъ, прекраснѣйшемъ видѣ. Воспоминаніе о матери слилось у него съ мыслью о Фанни.

-- Я исполнилъ завѣтъ твой.... Сидней счастливъ! шепталъ онъ: благодари ее!