-- Что ты тутъ дѣлаешь? Не тронь!
-- Ты съ ума сошелъ, болванъ! вскричалъ молодой человѣкъ съ гнѣвомъ и негодованіемъ.
-- Полно, братъ, куражиться, баринъ! я не хочу, завтра пріѣдутъ господа, смотрѣть дачу, и я не хочу, чтобы оранжерея была обобрана вашею братьей. Вотъ, что я хотѣлъ сказать, мистеръ Филиппъ.
Молодой человѣкъ поблѣднѣлъ, но молчалъ. Садовникъ былъ радъ, что могъ выместить прежнія обиды, и продолжалъ:
-- Что ты такъ презрительно смотришь, мистеръ Филиппъ? Ты вовсе не такой большой баринъ, какъ воображалъ. Что ты такое? Нечего. Такъ убирайся же по-добру, по-здорову: мнѣ пора запирать двери.
Съ этимъ словомъ онъ грубо взялъ молодаго человѣка за плечо, но вспыльчивый, раздражительный и властолюбивый Филиппъ былъ силенъ, не по-лѣтамъ, и безстрашенъ какъ левъ. Онъ схватилъ лейку и такъ ударилъ ею садовника въ голову, что тотъ какъ снопъ опрокинулся на парники и въ дребезги расшибъ рамы и стекла. Филиппъ спокойно снялъ спорный абрикосъ, положилъ къ винограду, въ корзинку, и пошелъ. Садовникъ не почелъ нужнымъ преслѣдовать его.
Для мальчика, который, въ обыкновенныхъ обстоятельствахъ, прошелъ свой путь черезъ богатую побранками дѣтскую, середи семейныхъ раздоровъ, или побывалъ въ большой школѣ, для такого мальчика это приключеніе ничего бы не значило и не оставило бы по себѣ ничего такого, что слишкомъ потрясло бы нервы или встревожило бы душу по минованіи первой вспышки. Но для Филиппа Бофора этотъ случай былъ эпохою въ жизни. Это было первое нанесенное ему оскорбленіе; это было посвященіе его на перемѣнную, безрадостную и ужасную жизнь, на которую отнынѣ было осуждено это избалованное дитя тщеславія и любви. Его самолюбіе въ первый разъ было жестоко уязвлено. Онъ вошелъ въ комнату и вдругъ почувствовалъ себя нездоровымъ; колѣна его дрожали; онъ поставилъ корзинку на столъ, закрылъ лицо руками и заплакалъ. Эти слёзы были не дѣтскія, не тѣ, которыя такъ же скоро изсчезаютъ, какъ скоро являются: это были жгучія, тяжелыя слезы гордаго мужчины, мучительно выжатыя изъ сердца вмѣстѣ съ кровью. Онъ, конечно, несмотря на всѣ предосторожности, имѣлъ уже нѣкоторое смутное понятіе объ особенности своего положенія, но до того это еще его не безпокоило, потому что онъ не испытывалъ ни какой непріятности. Теперь онъ началъ заглядывать въ будущее и имъ овладѣло сомнѣніе, неясное опасеніе; онъ вдругъ понялъ, какой опоры, какой защиты лишился въ отцѣ, и содрогнулся.. Послышался звонокъ. Филиппъ поднялъ голову. Это былъ почтальонъ съ письмомъ. Филиппъ поспѣшно всталъ и, отворачивая лицо, на которомъ еще не обсохли слезы, принялъ письмо, потомъ взялъ корзинку съ плодами и пошелъ въ комнату матери.
Ставни были притворены. О, какъ насмѣшлива улыбка счастливаго солнца, когда оно озаряетъ несчастныхъ! Катерина сидѣла въ отдаленномъ углу, безчувственно, неподвижно устремивъ влажные глаза въ пустоту; весь видъ ея представлялъ олицетвореніе безутѣшной скорби. Сидней сидѣлъ у ногъ ея и плелъ вѣнокъ изъ полевыхъ цвѣтовъ.
-- Маменька! маменька! шепталъ Филиппъ, обвивъ руками ея шею: взгляни же, взгляни на меня. Сердце мое разрывается, когда я вижу тебя въ такомъ положеніи. Отвѣдай этихъ плодовъ. Ты тоже умрешь, если будешь продолжать такъ.... Что жъ тогда станется съ нами, съ Сиднеемъ?
Катерина обратила на него неопредѣленный взоръ и пыталась улыбнуться.