При этихъ словахъ, произнесенныхъ съ радостью и гордостью, мать вдругъ почувствовала все, что подозрѣвалъ и таилъ про себя ея сынъ. Она чувствовала, что подъ его вспыльчивымъ и упрямымъ нравомъ таилось нѣжное и великодушное снисхожденіе къ ней. Даже недостатки Филиппа могли родиться отъ двусмысленнаго его положенія. Въ сердце ея проникло горькое раскаяніе въ томъ, что она, для выгодъ отца, такъ долго жертвовала дѣтьми. Затѣмъ послѣдовалъ страхъ, ужасный страхъ, мучительнѣе самаго раскаянія. Гдѣ доказательства? Она знала, что есть свидѣтельство о бракѣ, но гдѣ оно? Объ этомъ она никогда не спрашивала мужи, а теперь спросить было поздно. Другой никто не зналъ. Она застонала и закрыла глаза, какъ-будто для того, чтобъ не видать будущаго. Потомъ она вдругъ вскочила, бросилась изъ комнаты и побѣжала прямо въ кабинетъ мужа. Положивъ руку на замокъ, она затрепетала и остановилась. Но забота о живыхъ въ эту минуту была сильное скорби во умершемъ. Она вошла и твердыми шагами приблизилась къ конторкѣ. Конторка была заперта и запечатана печатью Роберта Бофopa. На всѣхъ шкафахъ, на всѣхъ ящикахъ та же начать напоминала о правахъ болѣе дѣйствительныхъ. Но Катерину это не остановило. Она оборотилась, увидѣла Филиппа и молча указала на конторку. Мальчикъ понялъ ее и ушелъ. Черезъ минуту онѣ воротился съ долотомъ и сломалъ замокъ. Торопливо, съ трепетомъ, перерыла Катерина всѣ бумаги, развертывала письмо за письмомъ, листъ за листомъ. Тщетно! Ни свидѣтельства, ни завѣщанія не было. Одного слова достаточно было, чтобы объяснить Филиппу, чего мать его искала, и онъ принялся объискивать еще внимательнѣе, еще отчетливѣе. Всѣ шкафы, всѣ ящики, всякое мѣсто, гдѣ могли быть бумаги, въ кабинетѣ и во всемъ домѣ, было осмотрѣно и все напрасно.
Три часа спустя они были въ той же комнатѣ, гдѣ Филиппъ подалъ матери письмо. Катерина сидѣла молча, безъ слезъ, но блѣдная какъ смерть, отъ скорби и отчаянія.
-- Маменька, позволишь теперь прочесть это письмо? спросилъ Филиппъ.
-- Читай, и рѣши за всѣхъ насъ, Филиппъ, отвѣчала мать.
Она молча смотрѣла на сына, покуда онъ читалъ. Филиппъ чувствовалъ этотъ взоръ и подавлялъ поднявшуюся въ груди его бурю. Дочитавъ, онъ обратилъ черные, пылающіе глаза свои на мать.
-- Маменька, докажемъ ли мы свои права или нѣтъ, во всякомъ случаѣ ты откажешься отъ милостыни этого человѣка. Я молодъ... я мальчикъ, но я здоровъ и силенъ. Я буду день и ночь работать для тебя. У меня станетъ силы на это.... я это чувствую. Лучше перенести всѣ возможныя бѣдствія, чѣмъ ѣсть его хлѣбъ!
-- Филиппъ!... Филиппъ! ты истинно мой сынъ! ты сынъ Филиппа Бофора! И ты не упрекаешь свою мать, что она, по слабости, забыла свой долгъ, скрывала законность твоихъ правъ до-тѣхъ-поръ пока стало уже поздно доказывать ихъ? О! упрекай меня, упрекай меня! мнѣ будетъ легче. Нѣтъ, не цѣлуй меня: я не вынесу этого! Дитя мое..... Боже мой!.... если намъ не удастся доказать!.... Понимаешь ли ты, что я тогда буду въ глазахъ свѣта и что будете вы оба?
-- Да, я понимаю, сказалъ Филиппъ съ твердостью, и сталъ на колѣни передъ матерью: но пусть! пусть другіе называютъ тебя, какъ хотятъ. Ты мать, а я твой сынъ. Ты передъ Богомъ жена моего отца, а я его наслѣдникъ.
Катерина склонила голову и рыдая упала въ объятія сына. Сидней подошелъ и прижалъ уста свои къ ея холодной щекѣ.
-- Маменька! маменька, не плачъ! говорилъ ребенокъ.