-- О, Сидней! Сидней!... какъ онъ похожъ на отца! Посмотри на него, Филиппъ! Смѣемъ ли мы отказаться отъ предлагаемой милостыни? И ему тоже быть нищимъ?

-- Никогда мы не будемъ нищими! Законные сыновья Бофора не на то созданы, чтобъ вымаливать милостыню! возразилъ Филиппъ съ гордостью, которая показывала, что онъ еще не прошелъ школы бѣдствія.

----

Сэръ Робертъ Бофоръ въ свѣтѣ почитался человѣкомъ очень почтеннымъ. Онъ никогда не игралъ, не дѣлалъ долговъ. Онъ былъ добрый мужъ, попечительный отецъ, пріятный сосѣдъ, довольно благотворителенъ къ бѣднымъ. Онъ былъ честенъ и порядоченъ во всѣхъ своихъ дѣлахъ и объ немъ знали, что онъ въ нѣкоторыхъ обстоятельствахъ жизни поступалъ даже очень благородно. Сэръ Робертъ вообще старался во всемъ поступать такъ, чтобы люди не осудили. Другаго правила у него не было. Его религія -- приличіе; его честь -- мнѣніе свѣта; сердце -- солнечные часы, которыхъ солнце -- общество. Когда глаза публики были обращены на эти часы, они соотвѣтствовали всему, что только можно требовать отъ порядочнаго сердца; когда же глаза отворачивались, часы ничего не показывали и становились чугунною доской, и только. Справедливость требуетъ замѣтить, что Робертъ Бофоръ рѣшительно не вѣрилъ въ законность союза своего брата. Онъ считалъ все это сказкою, придуманною Филиппомъ для того, чтобы подкрѣпить свое намѣреніе болѣе уважительными доводами. Признаніе Филиппа, что на этотъ бракъ не существуетъ ни какихъ доказательствъ, кромѣ одного свидѣтельства,-- котораго Робертъ не нашелъ,-- дѣлало это невѣріе очень естественнымъ. Потному онъ и не считалъ себя обязаннымъ уважать и щадить женщину, черезъ которую чуть-чуть не лишился богатаго наслѣдства, женщину, которая даже на носила имени его брата, и которой никто не зналъ. Если бъ Катерина была миссисъ Бофоръ и ея дѣти законныя дѣти Филиппа, то Робертъ,-- предполагая даже, что взаимныя отношенія ихъ касательно имѣнія были бы тѣ же самыя,-- поступилъ, бы съ осмотрительнымъ и добросовѣстнымъ великодушіемъ. Свѣтъ сказалъ бы: "Благороднѣе сора Роберта Бофора невозможно поступить". Если бъ мистриссъ Мортонъ была хоть разведенная жена изъ какой-нибудь знатной или именитой фамиліи и жила бы такъ же съ Филиппомъ, сэръ Робертъ и тутъ распорядился бы иначе: онъ не допустилъ бы, чтобъ родственники ея могли сказать, "сэръ Робертъ Бофоръ мелочной человѣкъ." Но при настоящемъ положеніи дѣлъ онъ видѣлъ, что мнѣніе свѣта,-- если свѣтъ сочтетъ это дѣло достойнымъ своего суда,-- во всякомъ случаѣ будетъ, на его сторонѣ. Хитрая женщина.... низкаго происхожденія и, разумѣется, низкаго воспитанія.... которая старалась обольстить и вовлечь своего богатаго любовника въ неразрывный союзъ.... чего такая женщина могла ожидать отъ человѣка, которому хотѣла повредить..... отъ законнаго наслѣдника? Не довольно ли великодушно съ его стороны, если онъ хоть что-нибудь сдѣлаетъ? если онъ заботится о дѣтяхъ и пристроитъ ихъ сообразно съ званіемъ матери? Неужели этого не довольно? Его совѣсть говорила ему, что онъ исполнилъ долгъ, что онъ поступилъ не необдуманно, не безразсудно, но какъ должно. Онъ былъ увѣренъ, что свѣтъ именно такъ рѣшитъ, если узнаетъ, въ чемъ дѣло. Вѣдь онъ ни къ чему не обязанъ! И потому онъ былъ вовсе не приготовленъ къ короткому, гордому, но умѣренному отвѣту Катерины на его письмо, къ отвѣту, которымъ она рѣшительно отказывалась отъ его предложеній, твердо настаивала не законности своихъ правъ и предоставляла себѣ отъискивать ихъ судебнымъ порядкомъ. Отвѣтъ этотъ былъ подписанъ: Катерина Бофоръ! Сэръ Робертъ надписалъ на этомъ письмѣ "Дерзкій отвѣтъ мистриссъ Мортонъ; 14 сентября," положилъ въ столъ и былъ очень доволенъ, что имѣлъ право совершенно забыть о существованіи той, которая написала это, пока ему не напомнилъ объ ней адвокатъ его, мистеръ Блаквель, увѣдомивъ, что Катерина подала жалобу въ судъ. Сэръ Робертъ поблѣднѣлъ, но Блаквель успокоилъ его.

-- Вамъ, сэръ, опасаться рѣшительно нечего. Это только попытка вынудить денегъ. Они ничего не сдѣлаютъ.

Дѣло, дѣйствительно, было даже больше нежели сомнительно. Они въ самомъ дѣлѣ ничего не сдѣлали и Катерина этимъ процессомъ только пуще опозорила передъ глазами свѣта и себя и дѣтей. Сэръ Робертъ Бофоръ спокойно вступилъ въ полное обладаніе богатымъ имѣніемъ.

Между-тѣмъ Катерина съ дѣтьми поселилась въ отдаленномъ предмѣстіи Лондона, въ мрачной и холодной наемной квартирѣ. Послѣ несчастнаго процесса и по распродажѣ брилліантовъ и золотыхъ вещей, которыхъ наслѣдники не имѣли права отнять, у нея осталась сумма, которою она, при величайшей бережливости, могла жить года два порядочно. Между-тѣмъ она придумывала планъ для будущаго и надѣялась притомъ на помощь своихъ родственниковъ, но всё-таки съ трудомъ рѣшалась просить этой помощи. Пока былъ живъ отецъ, она вела съ нимъ переписку, но никогда не открывала ему тайны своего брака, хотя писала не такъ, какъ женщина, чувствующая за собою вину. Отецъ, человѣкъ не очень хорошихъ правилъ, сначала посердился, но потомъ мало безпокоился о настоящихъ отношеніяхъ своей дочери къ сэру Филиппу Бофору: онъ былъ доволенъ тѣмъ, что она жила безбѣдно и могла даже помогать ему; притомъ же онъ надѣялся, что Бофоръ всё-таки современемъ возведетъ Катерину въ достоинство законной жены и леди. Но когда отецъ умеръ, связь Катерины съ семействомъ была расторгнута. Братъ ея, Рожеръ Мортонъ, былъ человѣкъ порядочный, честный, но немножко грубый. Въ единственномъ письмѣ, которое Катерина получила отъ него, съ извѣстіемъ о смерти отца, онъ сухо высказалъ ей на-прямки, что не можетъ одобрить ея образа жизни и что не намѣренъ имѣть никакихъ сношеній съ нею, если она не рѣшится разойтись съ Бофоромъ. Если же она рѣшится на это и чистосердечно раскается, то онъ всегда готовъ быть ой добрымъ и вѣрнымъ братомъ.

Хотя въ то время это письмо очень оскорбило Катерину, однако жь, соображая причины, она не могла сердиться на брата, и теперь, угнетенная бѣдствіемъ, рѣшилась просить у него помощи по-крайней-мѣрѣ для дѣтей, но рѣшилась уже черезъ годъ по смерти мужа, когда большая часть ея имущества была прожита и другаго средства не предвидѣлось, а она сама, изнуренная печалью и болѣзнью, уже чувствовала, что ей не долго остается жить. Съ шестнадцатаго году своего, когда вступила хозяйкою въ домъ Бофора, она жила не роскошно, но въ довольствѣ, посереди котораго не привыкла даже къ бережливости, не только къ лишеніямъ. При всемъ томъ, по своему характеру, она сама перенесла бы голодъ и всякую нужду безропотно; но дѣтей.... его дѣтей!.... привыкшихъ къ исполненію своихъ малѣйшихъ желаній, она не могла лишить никакого удобства. Филиппъ былъ уже разсудителенъ и скроменъ, такъ какъ по-видимому нельзя было бы ожидать отъ него, судя по его прежнему легкомыслію и своенравію. Но Сидней.... кто же могъ требовать разсудительности отъ ребенка, который не понималъ, что значитъ перемѣна обстоятельствъ и не зналъ цѣны деньгамъ? Начнетъ онъ, бывало, скучать: Катерина украдкою пойдетъ со двора и воротится съ узломъ игрушекъ, на которыя истратитъ доходъ цѣлой недѣли; поблѣднѣетъ онъ немножко, пожалуется за малѣйшее нездоровье, она тотчасъ шлетъ за докторомъ. А собственная ея болѣзнь, пренебреженная и оставленная безъ вниманія, между-тѣмъ переросла предѣлъ врачебнаго искусства. Горе, заботы, страхъ, тягостныя воспоминанія и опасеніе за будущее, въ которомъ грозилъ голодъ, быстро изнуряли ее. У нея недоставало силы на то, чтобы работать или служить, если бъ она даже и хотѣла. И кто далъ бы работы, кто принялъ бы въ службу опозоренную и всѣми оставленную женщину? Извѣстно, какъ люди строги къ грѣхамъ другихъ, когда имѣютъ возможность хорошо скрыть своя собственные.

Отвѣть мистера Рожера Мортона на просьбу Катерины, былъ слѣдующаго содержанія:

"Любезная Катерина!