"Я получилъ твое письмо отъ четырнадцатаго числа и отвѣчаю съ первою почтой. Меня очень опечалило извѣстіе о твоемъ несчастіи, но что ты ни говори, а я не могу считать покойнаго сэра Филипа Бофорa добросовѣстнымъ человѣкомъ, когда онъ забылъ сдѣлать завѣщаніе и оставилъ своихъ дѣтей безъ помощи и пристанища. Все, что ты толкуешь о намѣреніяхъ, которыя онъ имѣлъ, очень хорошо, но вкусъ каравая узнаешь только когда его отвѣдаешь. У меня у самого семейство, дѣти, которыхъ я кормлю честными трудами: мнѣ трудно будетъ содержать дѣтей богатаго джентльмена. Что же касается до твоей исторіи тайнаго брака, то она можетъ-быть достовѣрна, а можетъ-быть и нѣтъ. Вѣроятно, этотъ господинъ обманулъ тебя, потому что вѣнчаніе это не могло быть дѣйствительное. И такъ какъ ты говоришь, что законъ уже рѣшилъ этотъ вопросъ, то чѣмъ меньше будешь говорить объ немъ, тѣмъ лучше. Всё-равно, люди не обязаны вѣрить тому, чего нельзя доказать. Если бъ даже и правда была, что ты говоришь, то всё-таки ты заслуживаешь болѣе порицанія нежели состраданія: зачѣмъ ты столько лѣтъ молчала и наносила стыдъ всему нашему семейству? Я увѣренъ, что моя жена этого не сдѣлала бы, ни даже ради самаго богатаго и красиваго джентльмена въ цѣломъ свѣтѣ. Впрочемъ, я не хочу оскорблять твоего чувства и, право, готовъ сдѣлать все, что можно и прилично. Ты, конечно, не можешь ожидать, чтобы я пригласилъ тебя въ свой домъ. Моя жена, ты знаешь, женщина очень набожная и ни за что этого не потерпитъ. Притомъ это повредило бы и мнѣ, то есть, моему кредиту: здѣсь въ городѣ есть нѣкоторыя пожилыя дѣвицы, изъ порядочныхъ семействъ, которыя забираютъ у меня много фланели, для бѣдныхъ, и которыя очень щекотливы насчетъ подобныхъ вещей. Въ нашемъ городѣ вообще очень строго наблюдаютъ за нравственностью и сборы на церковь бываютъ часто очень большіе... Не то чтобы я сѣтовалъ на это, нѣтъ: я, правда, очень либераленъ, но долженъ уважать мѣстные обычаи, особенно потому, что деканъ -- одинъ изъ главныхъ моихъ покупщиковъ. Посылаю тебѣ десять фунтовъ стерлинговъ. Когда истратишь ихъ, напиши ко мнѣ, и я посмотрю, что можно будетъ сдѣлать. Ты пишешь,-- что ты очень бѣдна. Жаль мнѣ тебя, но ты должна ободриться и поправиться сама какъ-нибудь. Возьмись хоть за шитье. И, право, я совѣтую тебѣ обратиться къ сэру Роберту Бофору, онъ, вѣрно, согласится дать тебѣ въ годъ фунтовъ сорокъ или пятьдесятъ, если ты попросить его какъ должно и прилично въ твоихъ обстоятельствахъ. Что-же касается до твоихъ дѣтей... бѣдные сироты!... прискорбно думать, что они наказаны не за свою вину. Моя жена, хотя строгая, однако жъ добрая женщина. Она согласится съ моими намѣреніями. Ты пишешь, что старшему шестнадцать лѣтъ и что онъ имѣетъ довольно хорошія познанія. Я могу доставить ему очень хорошее мѣсто. Братъ моей жены, мистеръ Христофоръ Плаксвитъ, книгопродавецъ-издатель въ Р***, издаетъ газету и такъ любезенъ, что присылаетъ мнѣ ее еженедѣльно. Хотя эта газета не нашего графства, однако жъ въ ней попадается иногда очень благоразумныя мнѣнія, и даже лондонскія газеты очень часто цитируютъ изъ нея. Мистеръ Плаксвитъ долженъ мнѣ небольшую сумму, которую я одолжилъ ему, когда онъ началъ издавать свою газету. Онъ уже нѣсколько разъ вмѣсто уплаты предлагалъ мнѣ долю въ газетѣ, но я не люблю ввязываться въ дѣлa, которыхъ не понимаю, а потому не воспользовался предложеніемъ. Нынче же мистеръ Плаксвитъ писалъ мнѣ, что имѣетъ надобность въ мальчикѣ и вызывался взять въ ученье моего старшаго сына, но мнѣ онъ будетъ нуженъ. Я пишу къ Плаксвиту съ этою же почтой, и если твой сынъ поѣдетъ туда... на имперіалѣ не дорого стоитъ... я не сомнѣваюсь, онъ тотчасъ же будетъ принятъ. Вмѣсто платы за ученье, мистеръ Плаксвитъ зачтетъ долгъ и тебѣ ненужно будетъ платить. Это дѣло конченное. А меньшаго твоего мальчика я возьму къ себѣ и, когда подрастетъ, пріучу къ торговлѣ. Онъ будетъ у меня наравнѣ съ моими ребятами. Мистриссъ Мортонъ будетъ заботиться объ его опрятности и доброй нравственности. Я полагаю.... это мистриссъ Мортонъ поручаетъ мнѣ написать... я полагаю, что оспа и корь у него уже были; прошу однако жъ увѣдомить объ этомъ. Ну, вотъ и этотъ пристроенъ. Теперь у тебя будетъ двумя животами меньше и тебѣ останется забота только о самой себѣ, что, я полагаю, не мало облегчитъ и утѣшитъ тебя. Не забудь написать къ сэру Роберту Бофору, а если онъ нашего не сдѣлаетъ для тебя, то, значитъ, онъ не такой джентльменъ, какимъ я считалъ его. Но ты мнѣ родная сестра и съ-голоду не помрешь. Хотя я не считаю приличнымъ дѣловому человѣку поощрять неблагопристойные поступки, однако жъ все-таки держусь мнѣнія, что если на кого пришла невзгода, такъ лучше подать золотникъ помощи, чѣмъ фунтъ увѣщаній. Моя жена паче разсуждаетъ: ей очень хочется прочесть тебѣ рацею. Но не всѣмъ же быть такими строгими. Увѣдомь меня, когда твой мальчишка пріѣдетъ, да и объ оспѣ и кори тоже, и о томъ, улажено ли дѣло съ мистеромъ Плаксвитомъ. Въ надеждѣ, что ты теперь утѣшена, остаюсь вѣрнымъ и любящимъ тебя братомъ.
Рожеръ Мортонъ ".
P. S. Мистриссъ Мортонъ говоритъ, что она заступитъ твоему ребенку мѣсто матери и проситъ, чтобы ты до отсылки къ намъ вычинила его бѣлье.
Прочитавъ это посланіе, Катерина обратила взоръ на Филиппа. Онъ тихо стоялъ всторонѣ и наблюдалъ лицо матери, которое во время чтенія горѣло отъ стыда и скорби. Филиппъ былъ теперь уже не тотъ хорошенькій, щегольски одѣтый баричъ, какимъ мы видѣли его въ первый разъ. Онъ выросъ изъ изношеннаго траурнаго платья; длинные волосы безпорядочно упадали на блѣдныя, впалыя щеки; черные блестящіе глаза получили мрачное выраженіе. Никогда бѣдность не обнаруживается рѣзче, чѣмъ въ чертахъ и въ осанкѣ гордаго молодаго человѣка. Очевидно было, что Филиппъ больше терпятъ свое состояніе, нежели покоряется ему: несмотря на запятнанную и протертую одежду, онъ въ обращеніи своемъ сохранилъ строптивую величавость и повелительный тонъ со всѣми, кромѣ матери, которую берегъ и лелѣялъ съ рѣдкою нѣжностію и предусмотрительностью.
-- Ну, что, маменька? что пишетъ твой братъ? спросивъ онъ съ странною смѣсью мрачности во взорѣ и нѣжности въ голосѣ.
-- Ты прежде рѣшалъ за насъ, рѣшай и теперь. Но я знаю, ты никогда...
-- Погоди: дай мнѣ самому прочесть.
Катерина была отъ природы женщина умная и сильная духомъ, но болѣзнь и горе удручили ее, и она обращалась за совѣтомъ къ Филиппу, хотя ему былъ еще только семнадцатый годъ. Въ природѣ женщины,-- особенно въ пору безпокойства и страха,-- есть что-то такое, что заставляетъ ее искать защиты и покоряться другой волѣ, чьей бы то ни было. Катерина отдала Филиппу письмо, а сама тихо сѣла подлѣ Сиднея.
-- Намѣренія твоего брата хороши, сказалъ Филиппъ, прочитавъ письмо.
-- Да; но что въ томъ пользы? Я не могу.... нѣтъ, нѣтъ! я не могу разстаться съ Сиднеемъ, вскричала Катерина, и заплакала.