Тутъ молодой человѣкъ, отъ природы великодушный и сострадательный, совершенно увлеченный своими чувствованіями, забылъ про слабость Катерины и съ жаромъ осыпалъ ее вопросами, себя и своего отца упреками, жалобами. На все это Катерина сначала мало обращала вниманія, но частыя повторенія именъ ея дѣтей затронули струну, которая въ сердцѣ женщины сохраняетъ еще чувствительность и тогда, когда всѣ другія уже давно порваны. Она приподнялась на постели и пристально посмотрѣла на гостя.
-- Вашъ отецъ не похожъ на моего Филиппа, сказала она тихо: можетъ-быть, вы добрѣе вашего отца, но мнѣ уже не нужно ни чьей помощи.... Но дѣти мои.... дѣти мои!.... Завтра у нихъ уже не будетъ матери. Законъ на вашей сторонѣ, но справедливости нѣтъ. Вы будете богаты и сильны. Будете ли вы другомъ моимъ дѣтямъ?
-- Во всю жизнь мою! Клянусь Богомъ! вскричалъ Артуръ, упалъ на колѣни передъ постелью больной.
Не нужно разсказывать, что еще происходило между ними: это были прерывчатыя повторенія той же просьбы и того же отвѣта. Въ голосѣ и въ лицѣ Артура было столько истиннаго чувства, что Катеринѣ казалось, будто ангелъ-утѣшитель посѣтилъ ее. Поздно вечеромъ докторъ опять пришелъ навѣстить больную. Она, приклонивъ голову на грудь молодаго друга, съ свѣтлою, счастливою улыбкой смотрѣла ему въ глаза.
-----
Филиппъ жилъ на новомъ мѣстъ уже шестую недѣлю, съ истеченіемъ которой кончался срокъ его испытанію. Онъ съ мрачною, непобѣдимою тоской исполнялъ обязанности новаго своего званія, но никогда не обнаруживалъ этого отвращенія и не ропталъ. Онъ, казалось, навсегда оставилъ неукротимое своенравіе и властолюбивый характеръ, отличавшіе его въ дѣтствѣ, но зато почти вовсе ничего не говорилъ и никогда не улыбался. Казалось, вмѣстѣ съ недостатками оставила его и душа: онъ дѣлалъ все, что приказывали, съ спокойною, равнодушною правильностью машины. По вечерамъ, когда запиралась лавка, онъ, вмѣсто того, чтобы присоединиться къ семейному кругу хозяина въ жилыхъ покояхъ, выходилъ за городъ и возвращался уже тогда, когда всѣ спали. Отъ матери онъ еженедѣльно получалъ вѣсти и только въ то утро, когда ожидалъ письма, становился безпокойнымъ. При входѣ почталіона онъ блѣднѣлъ; руки его дрожали. По прочтеніи письма онъ опять успокоивался, потому что мать съ намѣреніемъ тщательно скрывала отъ него настоящее состояніе своего здоровья. Она писала ему утѣшительно и весело, просила его сохранять твердость и спокойствіе, и радовалась, что онъ не ропщетъ. Письма бѣднаго молодаго человѣка были не менѣе притворны.
Мистеръ Плаксвитъ вообще былъ доволенъ трудолюбіемъ и исправностью своего новаго ученика, но досадовалъ на его угрюмость. Мистриссъ Плаксвитъ, женщина впрочемъ вовсе не злая, просто ненавидѣла "молчаливаго цыгана",-- какъ прозвалъ его мистеръ Плиммингъ, бухгалтеръ и помощникъ книгопродавца-издателя; она ненавидѣла его за то, что онъ никогда не принималъ участія въ семейныхъ забавахъ, не игралъ съ ея дѣтьми, ни разу не сказалъ ей ничего любезнаго, не ласкалъ ея котенка, и вообще не прибавлялъ ровно ничего къ удовольствіямъ и пріятному препровожденію времени въ ея домѣ. Она полагала, что угрюмый Филиппъ долженъ быть очень злой, негодный человѣкъ, и часто, нечаянно встрѣчаясь съ нимъ, даже содрогалась какъ при видѣ разбойника.
Однажды Филиппъ былъ посыланъ за нѣсколько миль, къ какому-то ученому джентльмену, съ новыми книгами, и воротился уже подъ-вечеръ. Мистеръ и мистриссъ Плаксвитъ были въ лавкѣ, когда онъ вошелъ. Они только-что разсуждали объ немъ.
-- Я его терпѣть не могу! кричала мистриссъ Плаксвитъ: если ты пріймешь его совсѣмъ, я одного часу не проживу спокойно. Я увѣрена, что ученикъ, который на прошедшей недѣлѣ, въ Четемѣ, перерѣзалъ горло своему мастеру, какъ двѣ капли воды похожъ на этого цыгана!
-- Ба! вздоръ! возразилъ мистеръ Плаксвитъ, запуская два пальца въ жилетный карманъ, за табакомъ: я въ молодости тоже былъ молчаливъ. Всѣ мыслящіе люди таковы. Вспомни только Наполеона: онъ былъ точно таковъ же. Но, что правда, то правда; мнѣ самому Филиппъ не нравится, несмотря на его расторопность и исправность.