-- Забываюсь? Но, сэръ, если мать моя нуждается въ самомъ необходимомъ.... если она умираетъ съ-голоду?
-- Пустяки! Мистеръ Мортонъ пишетъ мнѣ, что онъ заботится о вашей матери. Не такъ ли, Ганна?
-- Де, конечно. Что вы такъ таращите глаза на меня? Я этого не люблю, я этого терпѣть не могу. Слышите? кровь моя стынетъ, когда я смотрю на васъ.
-- Одолжите мнѣ только пять фунтовъ, мистеръ Плаксвитъ: только пять фунтовъ!
-- Ни пяти шиллинговъ! Въ такомъ тонѣ говорить со мной!... Развѣ я вашъ слуга, что ли? Извольте запереть лавку и лечь спать. Завтра, если библіотека сэръ Томаса будетъ въ порядкѣ, я васъ отпущу. А сегодня нельзя. Можетъ-быть еще, что все это вздоръ, ложь. Не такъ ли, Ганна?
-- Разумѣется. Посовѣтуйся съ мистеръ Плиммингомъ. Пойдемъ, пойдемъ, мой другъ. Видишь какимъ онъ звѣремъ смотритъ.
Мистриссъ Плаксвитъ почти убѣжала. Супругъ, заложивъ руки на спину и закинувъ голову, намѣревался послѣдовать за нею. Филиппъ, который послѣднія минуты стоялъ блѣдный, недвижный какъ мраморная статуя, вдругъ оборотился и, въ отчаяніи, больше съ бѣшенствомъ чѣмъ мольбой, схватилъ своего хозяина за плечо и вскричалъ:
-- Я оставляю васъ.... не заставляйте же меня оставить васъ съ проклятіемъ! Умоляю васъ, умилосердитесь!
Мистеръ Плаксвитъ остановился. Если бъ Филиппъ хоть не много по-скромнѣе попросилъ, все могло бы кончиться хорошо. Но съ дѣтства привыкшій повелѣвать, ослѣпленный отчаяніемъ, презирая того, кого умолялъ, онъ не могъ обуздать своихъ страстей и самъ испортилъ свое дѣло. Взбѣшенный молчаніемъ Плаксвита и не догадываясь, что самое это молчаніе могло уже быть добрымъ знакомъ, Филиппъ вдругъ такъ началъ трясти маленькаго человѣка, что тотъ чуть не свалился съ ногъ.
-- Вы!... вы на пять лѣтъ покупаете мои кости и мою кровь.... душу и тѣло.... вы за свою жалкую плату на пять лѣтъ дѣлаете меня своимъ рабомъ, и отказываете моей матери въ кускѣ хлѣба передъ смертью!