-- Она чужая! посмотрите, она чужая! и она плачетъ. Ступай, ступай: здѣсь сынъ уже занялъ свое мѣсто подлѣ матери, прибавилъ онъ выводя ее и запирая дверь на задвижку.
Онъ подошелъ опять къ постелѣ, взглянулъ на мертвое лицо матери, залился слезами, упалъ на колѣни, поднялъ ея тяжелую руку и осыпалъ горячими поцѣлуями.
-- Маменька, маменька! не оставляй меня! пробудись! улыбнись хоть еще разъ твоему сыну! Я могъ бы принести тебѣ и денегъ, но тогда не могъ бы уже просить твоего благословенія.... а теперь прошу, благослови меня!
-- Если бы я зналъ.... еслибы вы только написали.... но мои предложенія были отвергнуты, и....
-- Предложенія? такія предложенія, какъ дѣлаютъ наемницѣ.... Ей! ей, для кого отецъ мой отдалъ бы всю кровь изъ своего сердца.... женѣ моего отца вы дѣлали предложенія?... какія?
Онъ всталъ, скрестилъ руки на груди и съ дикою рѣшимостью подступивъ къ Бофору сказалъ:
-- Послушайте! вы захватили богатство, которое я отъ колыбели привыкъ считать своимъ наслѣдіемъ, я этими руками своими добывалъ себѣ насущный хлѣбъ я никогда не жаловался, кромѣ какъ въ сердцѣ, въ душѣ своей. Я никогда не ненавидѣлъ, никогда не проклиналъ васъ.... хотя вы и грабитель.... да, грабитель! Потому что хотя бы тутъ и не было брака, кромѣ брака передъ Богомъ, то всё-таки ни отецъ мой, ни законы природы, ни Богъ, ни что не давало вамъ права захватить себѣ все, попрать священныя узы любви и крови и отнять у вдовы и сиротъ все, до послѣдняго куска хлѣба! Хотя бы церковь и не давала своего благословенія, однако жъ Филиппъ Бофоръ тѣмъ не менѣе мой отецъ. А вы, грабитель вдовъ и сиротъ, презирающій человѣческую любовь! хотя законъ и защищаетъ васъ, хотя люди и называютъ васъ честнымъ, однако жъ вы тѣмъ не менѣе разбойникъ! Но я и за то еще не ненавидѣлъ васъ. Теперь же, передъ лицомъ моей мертвой матери, умершей въ разлукѣ съ дѣтьми, теперь я проклинаю васъ! Вы можете спокойно оставить эту комнату, можете не опасаться моей ненависти и мести, но не обольщайтесь этимъ! Проклятіе ограбленной вдовы и притѣсненныхъ сиротъ, повсюду послѣдуетъ за вами! ляжетъ на васъ и на всѣхъ вашихъ.... оно всосется въ ваше сердце и будетъ глодать его среди всей вашей роскоши.... оно прильнетъ и къ наслѣдію вашего сына! Прійдетъ часъ, вы увидите еще одну смертную постель и подлѣ, грозную тѣнь той, которая теперь покоится здѣсь такъ мирно, а тамъ будетъ требовать возмездія! Проклятіе! проклятіе тебѣ! И этихъ словъ ты никогда не позабудешь!... Пройдутъ годы, а эти слова всё будутъ звучатъ въ ушахъ твоихъ и будутъ леденить мозгъ въ костяхъ твоихъ! Ступай теперь, братъ отца моего! ступай прочь отъ праху моей матери! ступай въ свой пышный домъ!
Онъ отворилъ дверь и указалъ на лѣстницу. Бофоръ, не говоря ни слова, всталъ и вышелъ. Сходя съ лѣстницы онъ слышалъ, какъ запиралась и замыкалась дверь, но не слыхалъ глубокихъ стоновъ и рыданія, которыми послѣ взрывовъ бѣшенства и мстительности, разразилось сокрушенное сердце безутѣшнаго сироты.
-----
Возвращаясь домой, Робертъ Бофоръ терзался мрачными опасеніями. Онъ какъ-будто предчувствовалъ, что проклятія Филиппа должны подѣйствовать и подѣйствуютъ не ни него, а на сына. Онъ трепеталъ при мысли, что Артуръ можетъ встрѣтиться съ этимъ страшнымъ, дикимъ, озлобленкымъ бродягой, можетъ встрѣтиться на другой же день и застать его въ первомъ пылу страстей. Жена, съ которой Робертъ совѣтовался, также была согласна съ нимъ въ мнѣніи, что надобно употребить всю силу убѣжденія, всю родительскую власть, чтобы предупредить такую встрѣчу. Между-тѣмъ Артуръ всё-еще не возвращался. Новый страхъ овладѣлъ родителями. Начинало свѣтать, а его всё-еще не было. Наконецъ, часовъ около пяти, услышали сильный стукъ въ дверь. Бофоръ самъ пошелъ обсмотрѣть изъ сѣняхъ встрѣтилъ двухъ незнакомцевъ, которые несли Артура, привезеннаго въ наемной каретѣ, блѣднаго, окровавленнаго и безчувственнаго. Первою мыслью Роберта было, что Филиппъ убилъ его сына. Онъ вскрикнулъ и упалъ тутъ же.