-- Мы столько лѣтъ уже не видались... быть-можетъ больше не увидимся... Неужто намъ такъ разстаться?
-- Такъ? а-га! пронзительно закричалъ старикъ съ язвительною насмѣшкой: я вижу, ты пришелъ за деньгами!
При этихъ словахъ сынъ встрепенулся, какъ-будто его ужалила змѣя. Онъ выпрямился во весь ростѣ, скрестилъ руки на груди и сказалъ:
-- Батюшка, вы напрасно обижаете меня. Болѣе двадцати лѣтъ я самъ содержалъ себя... чѣмъ бы то ни было, всё-равно... и никогда не просилъ вашей помощи. Теперь я почувствовалъ раскаяніе, что довелъ до того, что вы отвергли меня... Я слышалъ, что вы слабы, почти слѣпы; я думалъ, вамъ можетъ пригодиться помощь даже вашего негоднаго сына, и пришелъ служить вамъ. Но вы и теперь отвергаете меня!... О, батюшка! возьмите назадъ свое, проклятіе! На моей головѣ довольно ихъ и безъ вашего... Нѣтъ? Ну, пусть! пусть хоть сынъ благословитъ отца, который проклинаетъ его. Богъ съ вами. Прощайте.
Договоривъ послѣднія слова голосомъ, трепетавшимъ отъ внутренняго волненія, незнакомецъ отворотился и поспѣшно ушелъ. Тутъ Филиппъ узналъ въ немъ того пассажира, на груди котораго онъ спалъ въ ту ночь, когда въ первый разъ ѣздилъ искать мѣста и хлѣба.
Старикъ не видѣлъ, когда ушелъ его сынъ, но услышавъ шаги удалявшагося, онъ вдругъ перемѣнился въ лицъ и опять простеръ руки, только уже не такъ, какъ въ первый разъ.
-- Вилліамъ! сказалъ онъ кротко, и слезы покатились по его морщинистому лицу: Вилліамъ!... сынъ мой!
Но сынъ былъ уже далеко. Старикъ прислушивался. Отвѣту не было.
-- Онъ оставилъ меня!... бѣдный Вилліамъ!... Мы никогда уже не увидимся!
Старикъ упалъ на могилу, безмолвный, неподвижный. Собака подползла и стала лазать его окостенѣвшую руку. Филиппъ съ минуту простоялъ задумчиво, въ молчаніи. Ему представилось, словно добрый геній указалъ отвѣтъ на это отчаянный вопль: на свѣтѣ былъ еще человѣкъ несчастнѣе его: проклятый сынъ въ эту минуту, вѣрно, позавидовалъ бы ограбленному и оставленному сиротѣ.