-- Извините, сказалъ джентльменъ, но ваше лицо напоминаетъ мнѣ.... одно -- одно.... семейство, которое я знавалъ въ этомъ городъ. Вы, можетъ-быть, знаете Мортоновъ?
Человѣку въ положеніи Филиппа, за которымъ, какъ онъ полагалъ, по пятамъ слѣдовали блюстители правосудія, по-неволѣ все должно было казаться подозрительнымъ. Гавтрей, изъ своихъ видовъ, съ намѣреніемъ преувеличилъ вѣроятность опасности. Поэтому Филиппъ отвѣчалъ очень сухо: "Я никого тамъ не знаю", и завернулся въ плащъ, какъ-будто длятого, чтобы уснуть. Онъ не зналъ, что этимъ отвѣтомъ прибавлялъ еще одну преграду къ тѣмъ, которыми ему суждено было самому себѣ заваливать дорогу жизни. Джентльменъ вздохнулъ и уже ни слова не сказалъ во всю дорогу.
Прибывъ въ Н***, Филиппъ разспросилъ, гдѣ найти мастера Мортона и вошелъ указаннымъ путемъ, по узкой улицѣ, загороженной съ обоихъ концовъ, въ знакъ того, что она назначена только для пѣшеходовъ. Въ эту пору,-- ровно въ полдень, въ зной,-- въ городкѣ все было тихо: обыватели всѣ сидѣли дома и Филиппъ не встрѣтилъ ни души. Онъ уже подходилъ къ перекрестку главной улицы, на углу которой красовалась вывѣска магазина съ почтеннымъ именемъ мистера Рожера Мортона, какъ-вдругъ услышалъ горькій плачъ, рыданіе, какъ-будто знакомаго голосу. Сердце Филиппа вздрогнуло и сжалось. Онъ, дѣйствительно, узналъ голосъ своего брата, Сиднея, но искаженный чуждыми, непривычными тонами страданія. Бѣдный зальчикъ сидѣлъ у порогу чужаго дому и, закрывъ лицо руками, заливался слезами. Филиппъ подошелъ и взялъ его за плечо.
-- О! оставьте меня!.... сдѣлайте милость, оставьте меня!.... Право, я никогда не буду.... никогда не буду лгать!
-- Сидней! сказалъ Филиппъ.
Мальчикъ вскочилъ, вскрикнулъ и упалъ на грудь брата.
-- Филиппъ! милый Филиппъ! ты пришелъ взять меня назадъ, отвести къ маменькѣ? Ахъ! я буду такъ тихъ, такъ смиренъ.... я никогда не опечалю маменьку шалостями.... никогда! никогда! Ахъ, я былъ очень несчастливъ!
-- Садись, разсказывай, что они съ тобой сдѣлали? сказалъ Филиппъ, съ трудомъ преодолѣвая волненіе, которое произвело въ немъ воспоминаніе о матери.
Такъ сидѣли они оба, сироты, на чужой сторонѣ, у порога чужаго дому. Одинъ слушалъ, другой разсказывалъ, съ простительными, конечно, преувеличеніями, о своихъ дѣтскихъ страданіяхъ у неласковой тётки. Мистриссъ Мортонъ дѣйствительно была очень неласкова до Сиднея: строго добродѣтельная и набожная женщина ненавидѣла отъ души, безпрерывно гнала и всячески преслѣдовала сироту-пріемыша, во-первыхъ, за то, что онъ не имѣлъ законнаго права быть на свѣтѣ; во-вторыхъ, за то, что онъ принятъ въ домъ почти безъ ея согласія; въ-третьихъ, за то, что онъ былъ гораздо красивѣе и скромнѣе ея ребятишекъ; въ-четвертыхъ, въ-пятыхъ и въ-десятыхъ, просто зато, что она его терпѣть не могла. Утромъ того самаго дня онъ потерпѣлъ жестокія побои за чужую шалость. Собственный сынъ Мортона, Томъ, ровесникъ Сиднею, шаловливый и хитрый мальчишка, будучи одинъ съ пріемышемъ въ комнатѣ, утащилъ у матери и съѣлъ сахарную булку, назначенную на завтракъ отцу, а Сиднею наказалъ сказать, что съѣла кошка, и, пригрозивъ, въ случаѣ изобличенія побоями, самъ ушелъ. Хватились булки и первый допросъ сдѣланъ Сиднею. Тотъ, со страху, показалъ на кошку. Справились, кошка заперта въ чуланѣ и не могла попасть въ комнату. Онъ признался въ подлогѣ и показалъ на Тома. Еще хуже. Мистриссъ Мортонъ взбѣлѣнилась за такую дерзость: безъ дальнѣйшихъ изслѣдованій отстегала его хлыстомъ и вытолкала на дворъ, разумѣется не съ тѣмъ, чтобы совершенно выгнать изъ дому, но такъ, съ глазъ долой. Мистера Рожера, который обыкновенно защищалъ своего пріемыша, на ту пору не случилось дома. Бѣдный мальчикъ побрелъ, куда глаза глядятъ, и сѣлъ наконецъ томъ, гдѣ нашелъ его братъ,
-- Мы теперь поѣдемъ домой, къ маменькѣ? спросилъ Сидней, кончивъ разсказъ.