-- Бѣдный молодой человѣкъ! ваша исторія занимаетъ меня: случаи и обстоятельства истинно романическіе, но нравоученіе -- практическое, старинное, вѣчное: это -- жизнь, батюшка, жизнь, то есть, такая штука, которой ни отъ кого не переймешь и никому не передашь, а поживи самъ, такъ и узнаешь ее. Бѣдность сама по себѣ еще не великая бѣда, то есть, когда она не доводитъ до голодной смерти. Но бѣдность и страсть мѣстѣ, бѣдность и чувство, бѣдность и гордость.... бѣдность не родовая, не наслѣдственная, а благопріобрѣтенная, отъ несчастія.... когда человѣкъ, который согналъ тебя съ уютнаго кресла, съ каждымъ своимъ движеніемъ, усаживаясь удобнѣе, даетъ тебѣ пинка.... га! въ этомъ нѣтъ ничего романическаго: это горькая существенность, это будничная жизнь!

Такъ, въ порядочно убранной квартирѣ, на одной изъ многолюднѣйшихъ улицъ Парижа, говорилъ Филиппу Мортону мистеръ Ло или, лучше сказать, Вилліамъ Гавтрей, потому что имя Ло на ту пору было у него принятое: подъ этою формою аферистъ содержалъ нѣчто въ родѣ клуба и вмѣстѣ нѣчто въ родѣ брачной конторы.

-- Ну, дальше! продолжалъ Гавтрей: такъ, получивши письмо отъ брата, вы и отдались въ руки этому мошеннику Смиту?

-- Нѣтъ; я отдалъ ему свои деньги, но души не отдавалъ. Я ушелъ отъ него съ нѣсколькими шиллингами, которые онъ самъ бросилъ мнѣ. Я пошелъ, куда глаза глядятъ; выбрался изъ городу въ поле. Настала ночь, взошла луна; я очутился на большой дорогѣ, въ нѣсколькихъ миляхъ отъ Лондона. Вдругъ, на краю рва, подъ кустомъ, я увидѣлъ нѣчто похожее на трупъ. Это былъ старикъ нищій, до крайности оборванный и изнуренный голодомъ и болѣзнью. Онъ легъ съ тѣмъ, чтобы умереть. Я подѣлился съ нимъ чѣмъ могъ, и отвелъ его на ближайшій постоялый дворъ. Входя въ комнату онъ оборотился и благословилъ меня.... Какъ вы думаете! въ эту минуту у меня какъ-будто камень свалился съ груди. "Такъ и я еще могу помогать другимъ! сказалъ я самъ себѣ: я еще въ лучшемъ положеніи нежели этотъ старикъ: я молодъ и здоровъ." При этихъ мысляхъ ноги и руки мои, которыя-было ослабѣли, вдругъ какъ-будто переродились, стали легки и сильны; непонятная живость овладѣла мной. Я весело шелъ, почти бѣжалъ по безлюдной дорогѣ при свѣтѣ луны. Мнѣ казалось въ эту ночь, что въ самомъ большомъ домѣ, въ самыхъ великолѣпныхъ палатахъ мнѣ мало будетъ простору. И когда, наконецъ, утомившись, я забрелъ въ лѣсъ и прилегъ, чтобы уснуть, то еще разъ повторилъ про себя: "вѣдь я молодъ и здоровъ!" Но на утро, проснувшись, я протянулъ руки и хватился брата.... Дня черезъ три я нашёлъ пристанище у одного фермера, но черезъ нѣсколько недѣль мы поссорились: ему разъ вздумалось поколотить меня.... Работать я могъ, а быть рабомъ -- нѣтъ. Когда мы разстались, наступила зима.... о, какая зима! Тутъ-то я узналъ, что значитъ сиротство.... Какъ я тутъ прожилъ нѣсколько мѣсяцевъ,-- если можно назвать это жизнью,-- вамъ было бы непріятно слушать, а мнѣ унизительно разсказывать. Наконецъ я опять попалъ и Лондонъ и однажды вечеромъ рѣшился.... мнѣ ничего больше не оставалось: я два дня куска въ ротъ на бралъ.... я рѣшился итти къ вамъ.

-- Отчего жъ вы раньше объ этомъ не подумали?

-- Оттого, отвѣчалъ Филиппъ покраснѣвъ: оттого; что я трепеталъ при мысли о томъ, какую власть надъ собою и своею будущностью дамъ этимъ человѣку, котораго какъ благодѣтеля своего благословляю, но какъ руководителя долженъ остерегаться.

-- А! воскликнулъ Гавтрей съ выраженіемъ, въ которомъ была смѣсь насмѣшки и состраданія: стало-бытъ голодъ всё-таки показался вамъ по-страшнѣе меня?

-- Да, можетъ-быть, поводомъ былъ голодъ, а можетъ-быть и мысли, которыя голодъ порождаетъ. Два дня у меня куска во рту не было. Я стоялъ на мосту, откуда съ одной стороны видѣлъ дворецъ епископа, съ другой соборъ, гдѣ схоронены знаменитые люди, о которыхъ я читалъ въ исторіи. Вечеръ былъ холодный, морозный; въ темной водѣ рѣки, мерцая, отражались звѣзды и огни освѣщенныхъ набережныхъ. Уставъ до изнеможенія, я прислонялся къ периламъ. Подлѣ меня какой-то калѣка протягивалъ къ проходящимъ грязную и тощую руку. Я позавидовалъ ему: у него было свое ремесло; онъ привыкъ къ нему, быть-можетъ, былъ къ нему воспитанъ и пріученъ съ дѣтства; онъ не зналъ стыда. Вдругъ.... самъ не знаю, какъ это случилось.... я обернулся, также протянулъ руку къ первому прохожему и самъ испугался рѣзкаго тону своего голоса, когда вскричалъ: "Будьте милосерды!"

Гавтрей, подкинувъ полѣно въ догоравшій огонь камина, весело окинулъ взглядомъ удобную комнату и потеръ руки. Филиппъ продолжалъ:-- Мнѣ отвѣчали: "Не стыдно ли тебѣ, молодой человѣкъ! Меня забираетъ охота отдать тебя въ полицію!" Я поднялъ глаза и увидѣлъ ливрею, которую нѣкогда носило слуги моего отца. Я просилъ милостыни у лакея Роберта Бофора! Я ничего не сказалъ. Холопъ пошелъ своей дорогой, ступая на цыпочкахъ, чтобы не загрязнить сапоговъ. Тутъ мною овладѣли мысли такія черныя, что, казалось, они тушили звѣзды на небѣ.... мысли, которыя я подавлялъ прежде, но за которыя ухватился теперь съ неистовою радостью.... Тутъ я вспомнилъ про васъ. Я сберегъ адресъ, который вы мнѣ дали и пошелъ прямо въ тотъ домъ. Вашъ пріятель, когда я назвалъ васъ, принялъ меня ласково, безъ дальнѣйшихъ разспросовъ, накормилъ меня, почти насильно одѣлъ и далъ денегъ, доставилъ мнѣ паспортъ, вручилъ вашъ адресъ.... и вотъ я здѣсь. Гавтрей! я знаю свѣтъ только съ черной его стороны. Я не знаю, что долженъ думать о васъ.... но вы одни были ласковы до меня, и я обращаюсь теперь больше къ вашей ласкѣ нежели къ помощи.... вы были такъ добры.... принимали воинѣ такое участіе.... однакожъ....

-- Однако жъ вамъ хочется узнать меня по-короче. Право, душа моя, я теперь не могу дать вамъ удовлетворительнаго объясненія. Признаться откровенно, я и самъ думаю, что живу не совсѣмъ въ предѣлахъ законовъ. Но я не бездѣльникъ! Я никогда не грабилъ своего друга и не называлъ этого игрою!... Я никогда не убивалъ друга и не называлъ этого честью!... Я никогда не соблазнялъ жены моего друга и не называлъ этого любезностью или шалостью....