Помолчавъ, Гавтрей, продолжалъ весело:-- Я ратую со счастіемъ, вотъ и все! Я не мошенникъ, какъ вы, кажется, подозрѣваете, и вовсе не разбойникъ. Я только.... какъ я и прежде говорилъ вамъ.... я только шарлатанъ, какъ и всякой, кто старается добиться до знатности и богатства. И мнѣ ласка нужна столько же, сколько вамъ. Мой хлѣбъ и мой стаканъ -- къ вашимъ услугамъ. Я постараюсь предохранить васъ даже отъ той грязи, которая по временамъ прилипаетъ ко мнѣ. Съ другой стороны, мой другъ, молодость имѣетъ права ценсорствовать. Вы должны смотрѣть на меня, такъ, какъ должно смотрѣть на свѣтъ вообще,-- не слишкомъ разборчиво, не слишкомъ брезгливо. Нынѣшнее мое занятіе приноситъ мнѣ порядочный доходъ: я начинаю копить. Истинное мое имя, какъ и прежняя жизнь, вовсе неизвѣстиы, и здѣсь никто не подозрѣваетъ меня ни въ чемъ дурномъ. Впрочемъ, признайтесь, что моя маска хороша! Не правда ли, что этотъ лысый лобъ придаетъ мнѣ отмѣнное выраженіе добросердечія.... а? Конечно, продолжалъ Гавтрей нѣсколько серіознѣе: если бъ я видѣлъ, что вы можете выйти въ люди лучшею дорогою, нежели та, на которой я теперь, я сказалъ бы вамъ, что можетъ сказать старый кутила молодому человѣку, что можетъ или по-крайней-мѣрѣ долженъ бы сказать бывалый отецъ неопытному сыну, то есть, коли я не святой, такъ это еще не причина тебѣ быть грѣховодникомъ. Однимъ словомъ, если бъ у васъ было въ виду порядочное средство къ существованію, вы могли бы имѣть знакомство по-лучше меня. Но въ настоящихъ обстоятельствахъ я,-- даю честное слово,-- право, не вижу для васъ ничего лучшаго. Ну, что вы теперь скажете? Коротко и ясно, жизнь моя -- жизнь большаго школьника, который за удалыя потѣхи попадаетъ въ тиски и старается выпутаться изъ нихъ, какъ умѣетъ. Хотите попытать счастія со мной, очень радъ, а нѣтъ, такъ воля милости вашей.
Гавтрѳй говорилъ съ такою откровенностью, и такимъ простодушіемъ, что гость его видимо успокоился. Филиппъ съ довѣріемъ и благодарностью подалъ Гавтрею руку; тотъ крѣпко пожалъ ее, потомъ не говоря ни слова, отвелъ молодаго человѣка въ небольшую комнату съ диваномъ, и они разстались на ночь.
Новая жизнь въ которую вступилъ Филиппъ Мортонъ, былъ такъ странна, такъ необыкновенна и занимательна, что по молодости своей, естественно не ясно видѣлъ, чѣмъ она опасна. Вилліамъ Гавтрей принадлежалъ къ числу тѣхъ людей, которые, кажется, на то рождены, чтобы господствовать надъ другими и всѣхъ очаровывать всюду, куда ни заброситъ ихъ судьба. Его необыкновенная сила и несокрушимое здоровье уже сами по себѣ внушали почтеніе. Онъ отъ природы обладалъ веселымъ правомъ, изъ-подъ котораго однако жъ по временамъ проглядывали насмѣшка и даже злоба. Очевидно было, что онъ получилъ хорошее воспитаніе, потому что, въ случаѣ нужды, умѣлъ придать своему обращенію все изящество человѣка, коротко знакомаго съ высшимъ обществомъ. Филиппъ съ первой минуты когда познакомился съ нимъ на имперіалъ омнибуса, почувствовалъ къ нему влеченіе. Разговоръ, который онъ потомъ подслушалъ на кладбищѣ; услуга, которую Гавтрей оказалъ ему, спасая его отъ преслѣдованій полиціи; время, которое они провели вмѣстѣ, до разлуки на постояломъ дворѣ; его простосердечная доброта, услужливость и гостепріимство,-- все это воспламенило воображеніе молодаго человѣка и привязало къ тому, который уже имѣлъ столько правъ на его благодарность. Однимъ словомъ, Мортонъ былъ очарованъ: Гавтрей былъ единственный другъ, котораго онъ нашелъ доселѣ. Еще во время прежнихъ бесѣдъ, которыхъ мы не сочли нужнымъ описывать, Филиппа изумляли, почти ужасали, мрачныя думы, проглядывавшія иногда сквозь шутки Гавтрея. Эта мрачность зависѣла не отъ характера, но была слѣдствіемъ извѣданной жизни. Его взглядъ на вещи и людей, какъ обыкновенно у тѣхъ, кто имѣетъ основаніе ссориться со свѣтомъ,-- былъ печальный, отчаянный, а собственный опытъ Мортона былъ таковъ, что эти мнѣнія производили на него впечатлѣніе несравненно болѣе сильное, нежели произвели бы на счастливца. Однако жъ, при послѣдней встрѣчѣ Гавтрей вообще былъ гораздо веселѣе и Мортонъ подъ его гостепріимною кровлей скоро опять воротилъ часть своей природной живости. Гавтрей былъ пріятный собесѣдникъ; общество у него было хотя не избранное, однако жъ веселое. Мы уже упомянули о ремеслѣ Гавтрея. Исчерпавши источники доходовъ въ Англіи, онъ отправился въ Парижъ добывать хлѣбъ остроуміемъ. Тамъ, подъ фирмою "Мистеръ Ло, Англичанинъ, и К°", онъ завелъ "брачную контору" или справочное мѣсто для вакантныхъ жениховъ и невѣстъ, и велъ "дѣла" довольно искусно. Чтобы желающемъ носить брачныя узы облегчить достиженіе вожделѣнной цѣли, мистеръ Ло устроилъ у себя родъ клуба и давалъ вечера, обѣды,-- разумѣется, за деньги,-- и женихи и невѣсты часто были ему очень благодарны, если не за женъ и мужей, такъ по-крайней-мѣрѣ за вечера и обѣды. Однимъ словомъ, у мистера Ло было очень весело. Въ свободные дни Гавтрей любилъ посѣщать кофейни и театры, и бралъ съ собою Мортона. Освѣженный этою перемѣною образа жизни, Филиппъ даже по наружности оправился и пріобрѣлъ прежнюю силу и цвѣтъ, какъ растеніе, перенесенное изъ удушливой атмосферы и съ дурной почвы въ хорошую теплицу. Если въ наружности его и оставалось еще нѣсколько суровости, то она уже по-крайней-мѣрѣ не дикая, она даже шла къ характеру его смуглаго, выразительнаго лица. Онъ можетъ-быть не совсѣмъ еще утратилъ свою тигровую раздражительность и пылкость, зато и въ мягкомъ колоритѣ и въ мускулистой стройности членовъ его начинала появляться красота и гибкость тигра.
Однажды, вечеромъ, Гавтрей сидѣлъ въ комнатъ у Мортона и, по обыкновенію, толковалъ о жизни и людяхъ съ тою странною смѣсью веселости и чувства, плутовства и здравыхъ сужденій, въ которой заключалась опасная прелесть его бесѣды.
-- Гавтрей! сказалъ наконецъ Филиппъ, взявъ его за руку: въ васъ такъ много изумительнаго для меня, такъ много, по-моему, вовсе не сообразнаго съ нынѣшними вашими занятіями и образомъ жизни, что я очень желалъ бы узнать что-нибудь о вашей прежней жизни,-- если только эта просьба не покажется вамъ нескромною. Мнѣ пріятно было бы сравнить вашу жизнь съ моею. Когда доживу до вашихъ лѣтъ, я оглянусь и посмотрю, чѣмъ обязанъ вашему примѣру.
-- Вамъ хочется знать мою прежнюю жизнь? Пожалуй, я разскажу, и это, дѣйствительно, можетъ привести вамъ пользу: можетъ-быть, заставитъ васъ предостеречься двухъ опасныхъ для молодости сѣтей,-- любви и дружбы.
Потомъ, приготовивъ себѣ стаканъ пуншу, покрѣпче обыкновеннаго, Гавтрей началъ разсказывать "Исторію негодяя".
-- Мой дѣдъ торговалъ тростями и зонтиками, въ маленькомъ переулкѣ подлѣ биржи. Онъ былъ человѣкъ геніальный, то есть, спекулянтъ большой руки. Накопивши небольшую сумму, онъ отдалъ ихъ взаймы за двадцать процентовъ, какому-то бѣдняку, которому деньги были нужны до-зарѣзу, и такими операціями, мало-по-малу составилъ себѣ капиталецъ въ пять тысячъ фунтовъ стерлинговъ. Тутъ онъ пріискалъ себя невѣсту. Эта невѣста, дочь купца, у котораго на набережной была лавка съ ситцами и выбойками, должна была получить три тысячи двѣсти двадцать фунтовъ въ наслѣдство отъ тётки. Дѣдушка,-- ему было тогда лѣтъ сорокъ,-- влюбился въ нея по-уши и подружился съ ея отцемъ, сообщалъ ему тайны самыхъ выгодныхъ оборотовъ, потомъ далъ взаймы на неопредѣленный срокъ, семь сотъ фунтовъ, почти даромъ,-- за половину того, что бралъ съ другихъ,-- и потребовалъ уплаты въ такую пору, когда бумажныя ткани вовсе не продавались. Лавочникъ, вмѣсто денегъ, отдалъ пріятелю дочь, и такимъ образомъ дѣдушка получилъ двѣ тысячи пятьсотъ двадцать фунтовъ барыша, не считая жены. Ни капиталъ, ни жена не были безплодны: капиталъ быстро возрасталъ, жена родила двухъ сыновей. Подъ старость дѣдушкой овладѣлъ бѣсъ честолюбія: онъ захотѣть изъ своихъ ребятъ сдѣлать джентльменовъ и отправилъ одного въ коллегію, а другаго отдалъ въ военную службу за границу. Обоимъ имъ по смерти своей онъ оставилъ по десяти тысячъ фунтовъ. Мой отецъ былъ ученый, человѣкъ весьма строгихъ правилъ, пользовался хорошею репутаціей и чрезвычайно дорожилъ мнѣніемъ свѣта. Онъ женился рано и прилично. Я -- единственный плодъ этого брака. Когда мнѣ было лѣтъ четырнадцать, въ нашемъ домѣ, не знаю какъ, явился щедушный старичишка, Французикъ, который въ своемъ отечествѣ подвергся гоненію какъ философъ. Онъ напичкалъ мнѣ голову разными странными бреднями, которыя болѣе или менѣе прочно утвердились въ ней. На осьмнадцатомъ году меня послали въ кембриджскую коллегію. Отецъ могъ бы опредѣлить меня туда пансіонеромъ, но не захотѣлъ, поскупился, и сдѣлалъ меня фамулусомъ. Тутъ я впервые на опытѣ узналъ неравенство состояній, о которомъ натолковалъ мнѣ Французикъ. Фамулусъ!.... почти то же, что собака. Но я былъ молодъ, здоровъ, силенъ и веселъ; въ мизинцѣ у меня было больше жизни, чѣмъ у большей части пенсіонеровъ во всемъ тѣлѣ: этихъ худенькихъ, жиденькихъ молодчиковъ можно было почесть за коллекцію тросточекъ моего дѣдушки. Молодые люди вообще, какъ и дикари,-- высоко цѣнятъ физическія превосходства. Геройскіе подвиги моей силы и ловкости -- побѣды въ кулачныхъ бояхъ, прыжки черезъ заборы, гоньба на лодкахъ,-- значатся въ лѣтописяхъ сенъ-джонской кембриджской коллегіи. Эти преинущества давали мнѣ значительный вѣсъ, и я не могъ не презирать сухопарыхъ богачей, изъ которыхъ любаго могъ бы сбить съ ногъ однимъ толчкомъ. При всемъ томъ однакожъ, между мной и ими была непреодолимая преграда: фамулусъ любимцамъ счастія не товарищъ. Только одинъ изъ нихъ, молодой человѣкъ знатнаго роду, годомъ по-моложе меня, наслѣдникъ огромнаго имѣнія, обращался со мною не такъ надменно какъ другіе. Быть-можетъ именно знатность эта дѣлала его равнодушнымъ къ мелочнымъ условіямъ аристократическихъ приличій. Онъ былъ первый сорванецъ во всемъ университетѣ, отчаянный сокрушитель фонарей, оконницъ и мужицкихъ зубовъ,-- словомъ, воплощенный бѣсъ; не ученъ, но уменъ, смѣтливъ; малъ ростомъ и тонокъ, но мужественъ какъ левъ. Однородныя склонности сдѣлали насъ друзьями; я любилъ его какъ брата, больше,-- я любилъ его какъ собака любитъ своего господина. Во всѣхъ нашихъ похожденіяхъ я прикрывалъ его своею грудью. Ему стоило бы только сказать: "Скачи въ воду!" и я готовъ былъ скакнуть. Я любилъ его, какъ гордый человѣкъ любятъ того, кто стоитъ между имъ и презрѣніемъ, какъ человѣкъ съ чувствомъ любитъ того, кто стоитъ между имъ и уединеніемъ. Но.... чего долго толковать -- этотъ молодой человѣкъ, однажды ночью, совершилъ страшное преступленіе противъ дисциплины. Одинъ изъ университетскихъ гувернёровъ, человѣкъ почтенныхъ лѣтъ и таковой же репутаціи, брелъ домой изъ гостей. Пріятель мой, и другой такой же удалецъ, вдвоемъ, напали на бѣдняка, завязали ему глаза, связали руки, отвели обратно къ дому одной старой дѣвы къ которой онъ питалъ дружбу, прицѣпили несчастнаго длинною его косою къ дверной щеколдѣ, и оставили тамъ. Можно себѣ представить, какую тревогу поднялъ онъ, стараясь освободиться. Всѣ сосѣди сбѣжались; явилась полиція; стала преслѣдовать виновныхъ, которые имѣли неосторожность остановиться по-близости, чтобы потѣшиться своею продѣлкой. Ночь была темная: они благополучно добрались до коллегіума, но ихъ преслѣдовали по пятамъ до самыхъ воротъ. Вслѣдствіе этой шутки меня выгнали изъ училища.
-- Какъ! Да вѣдь вы не были съ ними?
-- Нѣтъ. Но на меня пало подозрѣніе и меня обвиняли. Я могъ бы оправдаться, измѣнивъ тайнѣ. Но отецъ моего друга былъ строгій, гордый вельможа, и другъ мой боялся его пуще смерти,-- это былъ единственный человѣкъ, котораго онъ боялся. Коротко сказать, я почёлъ себя счастливымъ, что могъ доказать ему мою дружбу. На прощаньи онъ съ жаромъ пожалъ мнѣ руку и обѣщалъ никогда не забывать моего великодушнаго самопожертвованія. Я, покрытый стыдомъ, отправился домой. Не стану описывать какъ встрѣтилъ меня отецъ. Я думаю, онъ съ той минуты пересталъ любить меня. Вскорѣ потомъ воротился изъ-за границы мой дядя, капитанъ Джоржъ Гавтрей. Онъ очень полюбилъ меня; я оставилъ домъ отцовскій, въ которомъ не было мнѣ житья, и переселился къ нему. Джоржъ Гавтрей въ молодости былъ красивый мужчина и мотъ. Онъ спустилъ имѣніе и жилъ теперь своимъ умомъ,-- картежною игрой. Его пріятное обращеніе и веселый нравъ очаровали меня. Онъ хорошо зналъ свѣтъ и, какъ всѣ игроки, сорилъ деньгами, когда счастіе улыбалось ему, а это, надобно признаться, было довольно постоянно у человѣка не слишкомъ разборчиваго на средства. Хотя его и подозрѣвали въ продѣлкахъ, однако жъ никогда не могли изобличить. Мы жили въ прекрасной квартирѣ, водили дружбу съ людьми всѣхъ сословій и наслаждались жизнью какъ-нельзя лучше. Я соскоблилъ съ себя школьную ржавчину и полюбилъ мотовство. Не знаю, отчего, но въ новой моей жизни всѣ обращались со мною ласково.... правда, то были всё негодяи, а я обладалъ живымъ нравомъ, съ которымъ вездѣ найдешь хорошій пріемъ. Я былъ плутъ, но плутъ-весельчакъ, а этотъ нравъ вездѣ самый милый. Доселѣ я еще не былъ безчестнымъ, но я вокругъ себя безпрестанно видѣлъ безчестность и обманъ, и это наконецъ показалось мнѣ очень пріятнымъ и забавнымъ средствомъ добывать деньги. Тутъ я опять сошелся съ моимъ школьнымъ пріятелемъ. Онъ былъ въ Лондонѣ такимъ же бѣшенымъ какъ и въ Кембриджѣ, съ тою разницею, что изъ повѣсы сталъ подлецомъ, хотя ему было не болѣе двадцати лѣтъ.