-- Безъ практики... Словомъ, изъ фистулы предсѣдателя, упорно устремившаго глаза въ стѣну, текла и текла неудержимымъ потокомъ его обычная деревянная рѣчь, остановить которую могли, какъ пожаръ въ сѣверныхъ лѣсахъ или тропическихъ степяхъ, одна только физическія явленія: надо было или улизнуть отъ него или зажать ему ротъ. Собесѣдникъ предсѣдателя такъ и сдѣлалъ, -- ротъ-то ему не зажалъ, а благоразумно ретировался. Деревяшкинъ продолжалъ было свое дѣло, имѣя въ виду Дьяконова, потому что качества и доброты въ слушателяхъ не разбиралъ: кто нибудь, да слушалъ-бы, и онъ работалъ языкомъ, какъ заведенная машина. Но и Дьяконовъ улизнулъ.
Разлютовавшіеся звѣри стали похаживать около нашего мальчика и смотрѣли на него такими плотоядными главами, словно съѣсть хотѣли. Онъ въ своей обличительной статейкѣ рѣзко отзывался о всемъ обществѣ, выставляя пять-шесть фактовъ, свидѣтельствовавшихъ о безсиліи и ничтожествѣ всего, такъ называемаго, высшаго губернскаго общества, а въ частности компрометирующихъ нѣкоторыя личности, милыя всему обществу, и оканчивалъ трагическимъ и свѣжимъ еще въ то время восклицаніемъ: "свѣту намъ, свѣту, какъ можно больше свѣту"!
-- Какая нибудь сволочь смѣетъ этакія пули отливать! кричали губернскіе тузы.
-- Свѣту ему мало! экой просвѣтитель явился!
-- Негодяй!
Такія рѣчи раздавались отвсюду. Обличитель сидѣлъ, какъ на иголкахъ: и въ споръ-то ему вступить хотѣлось бы, и бранью-то на брань забирала охота отвѣтить, и страшно становилось: ему все грезилось, что тузы придутъ въ полный экстазъ, да побьютъ его. Обуянный этимъ страхомъ, онъ ускользнулъ изъ клуба незамѣтно и удралъ домой.
Онъ заснулъ безпокойно. А въ городѣ поднялась тревога. Никто не сомнѣвался въ имени автора: ужь таковъ климатъ нашей мѣстности, что тайнъ въ ней не существуетъ и не можетъ существовать: проницательность необычайная...
Вице-губернаторъ и военный штабъ-офицеръ Дурманъ, оба сильно задѣтые статейкой обличителя, потребовали къ себѣ отна его. Выразивъ уваженіе къ отцу, они посылали на сына громы и молніи. Мейеръ только что изъ Петербурга пріѣхалъ и хвасталъ своею короткостью съ министрами.
-- Мнѣ только слово стоило сказать министру, его-бы въ порошокъ истерли... кричалъ онъ: вѣдь это уголовное преступленіе,-- за это его въ Сибирь надо упрятать!...
-- На Кавказъ!-- аккомпанировилъ Дурманъ, недальній господинъ, слывшій за добраго человѣка, именовавшій себя солдатомъ.