-- Да, вреденъ, вреденъ... аккомпанировалъ Дурманъ.
-- Онъ, видимо, испорченный, развращенный молодой человѣкъ, жолчнаго характера... Вѣдь это развратъ, Антонъ Иванычъ?
-- Развратъ, чистый развратъ! совершенный развратъ, Иванъ Ивановичъ.
-- Молодость, Иванъ Ивановичъ, молодость, глупость... шепталъ бѣдный отецъ, который, наслушавшись этихъ ужасовъ, этихъ гиперболическихъ угрозъ, вовсе растерялся и вѣрилъ каждому слову расходившихся губернскихъ тузовъ.
-- Конечно, молодость и глупость... но во всякомъ случаѣ правительство не можетъ потерпѣть "э...
-- Мы тоже молоды были, мы боялись и перо-то въ руки взять...
-- Почему не писать? писать можно... но бросать камнемъ въ предержащія власти -- этого нельзя допустить... Отъ этого государства падали...
-- Конечно... вотъ, напримѣръ, Вольтеръ... ну и другіе, усердно аккомпанировалъ Дурманъ.
Общество отреклось отъ нашего обличителя, прокляло и мысленно распинало его. За то онъ стяжалъ себѣ громкую извѣстность не только въ городѣ, но даже въ губерніи. Тѣ, въ чьихъ глазахъ прежде онъ былъ личностью бесъ имени и фамиліи, теперь узнали очень твердо и то, и другое. Дамы наводили лорнеты и съ любопытствомъ останавливали на немъ своя взоры, для которыхъ прежде онъ почти не существовалъ: Мужчины, встрѣчаясь съ нимъ, считали обязанностью довольно громко обругать, какъ будто между собой, не обращаясь прямо къ нему. Многіе и боялись: чортъ возьми, какъ вздумаетъ расписать, непріятная будетъ исторія! Особенно боялись тѣ, за кѣмъ водилась грѣшки, самими грѣховодниками сознаваемые. Но что ожидало нашего обличители дома?
-- Посрамилъ ты меня... яму мнѣ хочешь своими руками вырыть... Знать тебя не хочу, не сынъ ты мнѣ, коли ни своего отца руку поднялъ... говоритъ ему отецъ.