-- Опять! не говори этого, Бога ради. Знаешь-ли ты, что я беременна... неужели ты и теперь рѣшишься обидѣть меня...
Сердце "юнаго либерала" вскипѣло; онъ не вытерпѣлъ и выскочилъ изъ своей эасады.
-- Ты такъ-то, развратная дѣвчонка! Такъ-то благодаришь своихъ благодѣтелей! домъ нашъ позоришь, сѣти разставляешь... и костыль "юнаго либерала" принялся молотить по спинѣ, по плечамъ, по головѣ воспитанницы. Ольга вскрикнула и упала въ траву.
-- Полноте, папенька! перестаньте!
-- Хорошъ, братъ, и ты! пошелъ съ глазъ долой, -- сегодня же въ городъ убирайся,-- и носу своего не смѣй сюда показывать!-- закричалъ Колобродинъ.
Скандалъ произошелъ полный, блистательный.
На другой день въ домѣ происходило что-то таинственное. Петръ еще въ тотъ-же вечеръ былъ высланъ въ городъ: герой безъ всякихъ признаковъ душевной тревоги, посвистывая, сѣлъ въ тарантасъ и ускакалъ, даже не повидавшись съ Ольгой. Барышень утромъ отправили куда-то въ гости: "надо, чтобы эти невинныя существа ничего не знали... пусть дыханіе разврата не касается ихъ"! порѣшили родители. Колобродинъ и Софья Ивановна долго о чемъ-то совѣщались, и послѣдняя, какъ средоточіе распорядительной власти, куда-то посылала свою довѣренную женщину.
Ольга, больная, блѣдная, утомленная, избитая либеральнымъ костылемъ благодѣтеля, одна одинешенька лежала на неопрятной постелѣ въ отдаленной отъ дома банѣ, куда заблагоразсудила сослать преступницу распорядительная власть. Красивое лице дѣвушки опало, поблѣднѣло, кудри перепутались, глаза блуждали безъ мысли, ну, какъ водится, какъ всегда бываетъ съ нашими барышнями въ такихъ казусахъ: дѣвушка совсѣмъ одурѣла. Набалованная, изнѣженная, привыкшая къ беззаботной жизни губернской барышни, она была поставлена въ тупикъ этимъ нежданнымъ переворотомъ, этой рѣзкой перемѣной декорацій и совсѣмъ потеряла голову. Глупенькая! она даже не понимала хорошенько, права или виновата она, тяготѣетъ ли надъ ней преступленіе, или душа ея чиста и невинна; ей просто было чего-то страшно, очень страшно, какъ ребенку, запертому въ темную комнату глупой нянькой и совершенно непонимающему, за что и для чего онъ запертъ. Безъ всякой опредѣленной мысли ждала она рѣшенія своей участи и трепетала, тоже безъ всякой опредѣленной мысли. Не желая никоимъ образомъ искусственно возбуждать въ читателѣ чувства жалости въ этой барышнѣ, мы безъ обиняковъ скажемъ: тряпка была эта дряблая дѣвица, и жизнь свою кончитъ она, какъ подобаетъ тряпкѣ. Вечеромъ, когда сумракъ подернулъ окрестность, когда тѣни сгустились въ углахъ почернѣвшей бани, на Ольгу папалъ, что называется, паническій страхъ, она сунулась головой въ грязную подушку, даже не плакала. Въ это вромя легко было бы ее съ ума свести или убить, просто какимъ нибудь дикимъ крикомъ. Къ счастію скоро ее навѣстила Софья Ивановна. При скрыпѣ двери Ольга еще плотнѣе прижалась къ подушкѣ.
-- Что ты, Ольга?-- спросила Софья Ивановна.
Тогда только дѣвушка подняла свою голову, схватила руку благодѣтельницы, осыпала ее поцѣлуями, хотя, разумѣется, сама не понимала, съ какой цѣлью это дѣлаетъ.