Изъ одержимыхъ, изъ одержимыхъ, нѣтъ сомнѣнія! Скорѣй къ нему, въ Дудкино, скорѣй!.. А Останково? неужели его такъ-таки и бросимъ?-- Вотъ его обитатели другой разговоръ завели: скоро-ли Корчагина отпустятъ? спрашиваютъ они другъ друга и тяжко вздыхаютъ,-- что-то съ нимъ, горемышнымъ, сдѣлаютъ? Хошь-бы домой-то скорѣе, отпустили"!
Дудкино мало отличается отъ Останкова: рѣчка, лѣсокъ, кривобокія избенки...
Въ одной избенкѣ, въ лѣтней половинѣ ея, или горниц ѣ, какъ называютъ мужики, на лавкѣ, за простымъ бѣлымъ столомъ, подложивъ подъ себя подушки, сидитъ почтенный господинъ въ славянофильскомъ костюмѣ. Онъ уже далеко не первой молодости; на затылкѣ свѣтится лысинка; большая, широкая русая борода придаетъ ему много красы; руки его бѣлы и нѣжны; костюмъ щеголеватъ и сшитъ очень ловко, точно для маскарада. Предъ нимъ большой почтовой листъ, на которомъ начато письмо въ Москву -- корреспонденція для одной московской газеты.
Въ окошко дуетъ осенній вѣтеръ. На улицѣ раздаются блеяніе овецъ и крики ребятишекъ, которые дразнятъ другъ друга: "Сизая ворона!" -- "богомазъ!" -- "Баба!" -- "Сидитъ баба на кочкѣ, оскалила зубочки"!
Славянофилъ прислушался и продолжалъ писать: "около меня крики ребятишекъ этого грядущаго поколѣнія, которое должно возрости на волѣ, свободнымъ отъ всякаго гнета, и показать во всемъ величіи, со всею грандіозностью, мощь и силу русской натуры. Сколько мѣткости, въ тѣхъ прозвищахъ, которыми угощаютъ мальчики другъ друга, сколько поэзіи въ этомъ лепетѣ, возростающаго поколѣнія,-- и непремѣнная въ бытѣ русскаго люда "пѣсенность", если такъ можно выразиться, неудержимымъ потокомъ прорывается даже тутъ, среди уличнаго ребячьяго крика: одинъ мальчикъ называетъ другого "бабой" и распѣваетъ: "сидятъ баба на кочкѣ, оскалила зубочки"... Я много говорилъ съ этими ребятишками, но -- увы! они не вѣрили моей красной рубашкѣ, моей поддевкѣ, моей бородѣ, они знали, что передъ ними "баринъ" -- и разговаривали недовѣрчиво, робко, не высказывались, не хотѣли передать мнѣ ни своихъ сказонъ, ни своихъ загадокъ и прибаутокъ. Подслушалъ я, что они прозвали меня "жидконогимъ", и хозяинъ мой, угрюмый, солидный мужикъ, съ которымъ я впрочемъ сблизился, далъ своему сынишкѣ треску за такое прозвище... Да, между нами и народомъ, нашимъ добрымъ, умнымъ народомъ, лежитъ пропасть, черезъ которую еще не перекинутъ мостъ. И когда онъ будетъ перекинутъ?.. Много ли насъ трудящихся надъ постройкой этого моста? Горсть, небольшая горсть, тогда какъ тутъ нужны напряженныя усилія тысячи, двухъ тысячь, больше -- десяти тысячъ людей. Я познакомлю васъ съ семействомъ, въ которомъ я поселился и съ котораго началъ мое сближеніе съ народомъ. Сближеніе съ народомъ! великое слово! честь тому, кто первый вымолвилъ это слово!.. Но я удаляюсь отъ предмета моей рѣчи. Въ этомъ семействѣ два хозяина: Семенъ Прохоровъ -- старшой, мужикъ угрюмый, неговорливый, съ острой головой и густыми бровями,-- онъ, но видимому, неповоротливъ и лѣнивъ, но работаетъ, какъ волъ: я видѣлъ его за работой -- и удивился; мы съ нимъ долго были на церемоніяхъ, его угрюмая натура не поддавалась долго, и много усилій надо было употребить, чтобы вызвать его къ сближенію; мнѣ кажется, что онъ сталъ разговорчивѣе со мной только съ того времени, какъ узналъ, что я по грамотѣ отдаю имъ всю землю, которою они владѣли, хотя земли у нихъ слишкомъ много. Жена его -- небольшая, умная, юла-баба, съ сильнымъ вліяніемъ въ семьѣ,-- ее зовутъ Агаѳья, -- она все видитъ, все примѣчаетъ и все на усъ мотаетъ. Второй хозяинъ -- меньшакъ Ѳедоръ, здоровякъ съ пудовыми кулаками, съ кудрями, большой балагуръ, хотя, кажется, простоватъ; -- ему лѣтъ 20 съ небольшимъ, а онъ ужъ года три женатъ и скроменъ, наивенъ, какъ дѣвушка. Жена его прелестная бабенка, Дуня, съ такими нѣжными, тонкими чертами лица, что хоть бы барынѣ природной, -- здоровая, веселая, и съ мужемъ, какъ голубка съ голубемъ. Надо вамъ сказать, что Дудкино -- глухой край, и обитатели его совершенные невѣжды относительно всего остальнаго бѣлаго свѣта, кромѣ околодка, особенно молодыя бабы, которыя не бываютъ нигдѣ далше церкви. Здѣсь даже вино мало въ ходу; у моихъ хозяевъ оно бываетъ только два раза въ годъ -- въ какіе-то праздники, Ѳедоръ его и въ ротъ набиралъ. У Семена сынишка -- мальчуганъ бойкій, долгоносый и великій охотникъ до сахару: чаекъ здѣсь попиваютъ попраздникамъ. Съ Ѳедоромъ я хожу на охоту, слушаю его балагурство и вообще сблизился окончательно.
-- "На сей разъ будетъ!" -- воскликнулъ славянофилъ, бросая перо и тяжко вздыхая: "даже усталъ, разомъ отмахалъ круглый почтовый листъ! Пошибъ (на языкѣ бусурманской Европы эскизъ) выйдетъ недуренъ.... Надо вотъ названіе придумать".... Онъ пробѣжалъ на-скоро все написанное, и вдругъ, осѣненный блестящей мыслью, сдѣлалъ заголовокъ: "Опытъ сближенія съ народомъ ( Письмо къ И. С. А.)" Потомъ ему сильно захотѣлось видѣть свою подпись подъ эскизомъ, но эскизъ былъ не конченъ и фамилію подписывать не приходилось, а потому нашъ славянофилъ сталъ разводить на особомъ листѣ на всѣ манеры: Хмѣлевъ, Хмѣлевъ, и разъ пятьдесятъ -- Хмѣлевъ. Начало эскиза, написанное г. Хмѣлевымъ и читателю извѣстное, содержало въ себѣ факты не лживые: дѣйствительно, онъ поселился въ мирной, довольной, зажиточной крестьянской семьѣ, въ которой царствовала тишь да гладь, мужики не пьянствовали и не били бабъ, въ печи часто щи съ говядиной варились, по праздникамъ кипѣлъ пузатый самоваръ; дѣйствительно, хозяинъ его, угрюмый Семенъ, оттаскалъ своего сынишку за прозвище "жидконогій", данное барину ребятишками; дѣйствительно, самъ Хмѣлевъ сильно хлопоталъ о сближеніи съ народомъ и даже старался говорить народнымъ языкомъ. Сближеніе это состояло въ томъ, что Хмѣлевъ заводилъ солидный разговоръ съ Семеномъ, заходя къ нему въ избу, или выслушивалъ бывальщины Ѳедора, бродя съ ружьемъ, или шутилъ съ бабами.
-- Какъ нонѣ сборъ будетъ, все ведро да ведро стоитъ, -- хоша бы маненько дождичкомъ землицу смочило... говорилъ онъ, обращаясь къ Семену.
-- Не мѣшало бы дождичка-то... отвѣчалъ этотъ.
-- Вотъ, бабоньки, богу молитесь, чтобы дождичка послалъ...
-- Что мы за богомолки,-- отвѣчала старшая хозяйка,-- молиться, такъ молиться всѣмъ...