-- Какъ не въ свое? Развѣ вы не можете понятъ, что я добиваюсь только того, чтобы вы не называли бѣлаго чернымъ, а чернаго бѣлымъ...
-- Кто же это далъ вамъ право учить меня: хочу называю бѣлымъ, хочу называю чорнымъ, -- никому отчета не даю и васъ спрашиваться не намѣренъ...
-- Такая невѣжественная выходка заставляетъ меня, Николай Степанычъ, удаляться...
-- Невѣжественная выходка! Г--въ покраснѣлъ отъ волненія и хватилъ кулакомъ по столу. Я васъ за такую дерзкую выходку...
Но Мейеръ уже былъ въ другой комнатѣ, а на бѣшеный крикъ Г--ва, откуда ни возьмись, выскочила его жена -- полная, смуглая барыня съ усиками:
-- Другъ мой, успокойся,-- тебѣ вредно...
Разрывъ произошелъ окончательный и немедленно отозвался во всемъ обществѣ.
Къ этому-же времени относится полное, откровенное обнаруженіе сего Змѣя во всей его красѣ и силѣ. До сихъ поръ онъ казался на столько ручнымъ, что вызывалъ отъ многихъ довѣріе, котораго онъ такъ добивался. Теперь, избравъ себѣ опредѣленное положеніе въ губернской средѣ и достаточно ознакомившись съ губернской тактикой, не считалъ нужнымъ продолжать быть ручнымъ. Юный бюрократъ и фаворитъ Ясинскаго, Веселкинъ первый завелъ рѣчь о томъ, что при появленіи въ комнатѣ Евгенія Николаевича всего лучше молчать содержаніемъ.
Конечно, со стороны Веселкина это было ничто иное, какъ навожденіе того же бѣса, нашего знакомца, и скоро ему пришлось проклинать свои тогдашнія "вольности" (какъ выражаются у насъ).
Всѣ эти "вольности" скоро достигли до ушей Змѣя Горыныча, и Веселкинъ сдѣлался предметомъ ненависти полковника вдвойнѣ: какъ человѣкъ, подрывающій кредитъ его въ обществѣ, и какъ фаворитъ губернатора.