-- Ничего, Николай Степанычъ мы свое взяли, -- выкурили эту язву... утѣшалъ его Змѣй Горынычъ.
-- Да, какже не ничего! что теперь выборы скажутъ! Конечно, я не искалъ этого мѣста,-- мнѣ что: я у себя въ Тролчинѣ королемъ жилъ, королемъ и буду жить. Но знаете, послѣ всего этого, бывши разъ удостоенъ, и афронтъ... это, это... самолюбіе наконецъ....
-- Признаться, а не предполагалъ, чтобы здѣшнее дворянство. Всѣ точно бѣлены объѣлись...
Видно было, что и Змѣй Горынычъ смущался приготовляемой въ честь Мейера оваціей.
Обѣдъ состоялся въ клубѣ. Ужъ съѣзжалась, съѣзжались экипажи, ужъ тащились, тащились пѣшеходы. Дѣйствительно, такого обѣда не бывало у насъ -- ни раньше, ни послѣ. Обѣдали скромно, благопристойно и плотно.
Вотъ поднимается длинновязая фигура Тугоухова, вотъ она поднялась -- и уже видна всѣмъ присутствующимъ съ одного конца стола до другаго, вотъ открываются его уста, вотъ они открылись, и среди мертвой тишины раздался спичъ, твердо на-твердо вызубренный ораторомъ: Тугохуовъ говорилъ общія мѣста, не ссылаясь на факты, о сочувствіи общества къ виновнику торжества. Дѣло для почтеннаго оратора было новое, и потому онъ, видимо, оробѣлъ, струсилъ, голосъ его дрожалъ, очи блуждали, но все это очень шло къ содержанію спича и не портило дѣла. Въ городѣ разсказывали о тѣхъ неимовѣрныхъ трудахъ, которые перетерп ѣ лъ Тугоуховъ, сочиняя свой спичъ, а въ особенности затверживая его наизусть. Сколько газетъ и книгъ перебралъ онъ, отыскивая описанія торжественныхъ обѣдовъ, чтобы пріискать приличные образцы! Говорили, будто онъ, между прочимъ, напалъ на описаніе обѣда въ "Тысячѣ душъ", да оттуда и попользовался лучшими мѣстами для своего перваго литературнаго произведенія. Говорили, будто онъ перевелъ стопу бумаги и дюжину перьевъ изгрызъ. Говорили, будто онъ наканунѣ обѣда прочиталъ спичъ тысяча триста двадцать три раза, потомъ заставлялъ свою сестру Софію спрашивать его наизусть, какъ урокъ, а ложась спать, положилъ рукопись подъ подушку, памятуя съ дѣтства этотъ пріемъ, по увѣренію школьниковъ, весьма способствующій заучиванію уроковъ. Такъ говорила и рѣшили, что "спичъ, его сочиненіе, зубреніе и произнесеніе" -- самое великое и длинное дѣяніе изъ всѣхъ дѣяній этого длиннаго и великаго мужа... Однако, какъ подумаешь, сколько сплетенъ-то въ нашемъ городѣ; даже такого человѣка, Тугоухова, и того не пощадили!
Мейеръ, взволнованный до глубины души, произнесъ рѣчь въ благодарственномъ родѣ. Взявъ въ руки бокалъ, онъ обошелъ присутствующихъ и съ каждымъ облобызался, не разбирая ни чиновъ, ни лѣтъ: въ городѣ опять-таки рѣшили, что это было самымъ прогрессивнѣйшимъ и трогательнѣйшимъ дѣяніемъ сего прогрессинаго и трогательнаго героя, такъ что послѣ такого дѣянія прогрессу не мѣшаетъ и назадъ поворотить.
Обѣдъ, дѣйствительго, былъ описанъ со всѣми подробностями и весьма краснорѣчиво только что пріѣхавшимъ юнымъ писателемъ -- племянникомъ Тугоухова, который пыхтѣлъ часа четыре надъ листомъ бумаги, призывая на себя вдохновеніе; но юный литераторъ былъ крайне разобиженъ редакціей Петербургскихъ Вѣдомостей, сильно сократившей его трогательное описаніе и какъ разъ патетическія мѣста надъ которыми авторъ потѣть всего болѣе,-- одинъ разъ даже бѣлье перемѣнилъ.
Ослищеву грозили протестаціями.
Сторонники генерала спѣшили принять мѣры. Одинъ изъ нихъ, при пособіи Ласточкина, придумалъ весьма оригинальный пассажъ: онъ созвалъ къ себѣ человѣкъ семьдесятъ дворянъ на обѣдъ, а передъ самымъ обѣдомъ, когда уже распространилось благовоніе вкусныхъ яствъ, вынесъ листъ бумаги и произнесъ такую рѣчь.