-- Совсѣмъ, совсѣмъ плохи! -- поспѣшно, какъ будто даже съ удовольствіемъ подтверждаетъ сестра.-- Будь капиталъ, еще, можетъ быть, можно было бы поправиться. Вѣдь земля-то -- сущее золотое дно. Но банкъ, банкъ!
-- Зато тишина-то какая! -- говорю я.
-- Ужъ этого -- хоть отбавляй! -- съ угрюмой ироніей соглашается племянникъ-студентъ. -- Дѣйствительно -- тишина, и прескверная, чортъ ее дери, тишина! Въ родѣ пересыхающаго пруда. Издали -- хоть картину пиши: такой мирный, привѣтливый! А подойди -- затхлостью понесетъ, ибо воды-то въ немъ на вершокъ, а тины -- на двѣ сажени, и караси всѣ подохли... Дно-то, дѣйствительно, золотое, только до него самъ чортъ не докопается!..
Отъ Княжого дорога вьется сперва по перелѣскамь, потомъ пропадаетъ въ большомъ кологривовскомъ "Заказѣ". Въ прежнее время она далеко обходила его,-- теперь ѣздятъ прямо, по двору кологривовской усадьбы, раскинувшейся по сторонамъ лѣсного оврага своимъ одичавщимъ садомъ и кирпичными разрушающимися службами. Какъ только въ лѣсъ врывается громыханіе бубенчиковъ, изъ усадьбы ему отвѣчаетъ угрюмый лай овчарокъ, ведущихъ свой родъ отъ тѣхъ свирѣпыхъ псовъ, которые сторожили когда-то не менѣе свирѣпую и угрюмую жизнь старика Кологривова. Пока тарантасъ, сопровождаемый лаемъ, съ грохотомъ катится по мостикамъ черезъ овраги, я смотрю на грулы кирпичей, оставшихся отъ сгорѣвшаго дома и потонувшихъ въ бурьянѣ, и думаю о томъ, что сдѣлалъ юы старикъ Кологривовъ, если бы онъ увидѣлъ нахаловъ, скачущихъ по двору его усадьбы! Въ дѣтствѣ слышалъ про него поистинѣ ужасы. Говорили, что при крѣпостномъ правѣ онъ засѣкалъ мужиковъ до смерти, заковывалъ ихъ въ кандалы, травилъ борзыми... Одна изъ любовницъ пыталась опоить его какими-то колдовскими травами,-- онъ заточилъ ее своимъ судомъ въ монастырь... Когда объявили волю, онъ "тронулся", какъ говорили, "въ отдѣлку", и съ тѣхъ поръ почти никогда не показывался изъ дому. Медленно разоряясь, онъ днемъ пьянствовалъ, а по ночамъ, дрожа отъ страха, что его убьютъ, сидѣлъ въ шапочкѣ съ мощей угодника и громко читалъ заговоры, псалмы и покаянныя молитвы собственнаго сочиненія... Оеенью однажды его нашли въ молельной мертвымъ... и усадьба одичала.
-- Не знаешь, не продали еще? -- спрашиваю я Корнея.
-- Продали,-- отвѣчаетъ онъ.-- И продали-то, говорятъ, за трынку. Живетъ тутъ приказчикъ отъ наслѣдниковъ, а ему что жъ? Не свое доброе. Безъ хозяина, извѣстно, и товаръ -- сирота. А земля тутъ -- прямо золотое дно!
-- Хороша?
-- Дюже хороша! Аршинъ чернозему. А лѣсъ-то!
Въ самомъ дѣлѣ -- славный лѣсъ! Горько и свѣжо пахнетъ березами, весело отдается подъ развѣсистыми вѣтвями громыханіе бубенчиковъ, птицы сладко звенятъ въ зеленыхъ чащахъ... На полянахъ, густо заросшихъ высокой травой и цвѣтами, живописно стоятъ столѣтнія березы по двѣ, по три на одномъ корнѣ. Предвечерній золотистый свѣтъ наполняетъ ихъ тѣнистыя вершины. Внизу, между бѣлыми стволами, онъ блеститъ яркими длинными лучами, а по опушкѣ бѣжитъ навстрѣчу тарантасу стальными просвѣтами. Просвѣты трепещутъ, сливаются, становятся все шире -- и вотъ, наконецъ, снова зазеленѣло вдали... Опять вокругъ просторно и свѣтло, опять вѣетъ сладкимъ ароматомъ зацвѣтающей ржи, и пристяжныя на бѣгу хватаютъ пучки сочныхъ стеблей.
-- Хорошо! -- думаю я, начиная забывать о нищетѣ этого богатаго края, но вотъ Корней опять, не спѣша, оборачивается ко мнѣ и съ улыбкой, похожей на ту, которой улыбался студентъ, значительно говоритъ: