-- А вонъ и Батурино...
И я уже понимаю его.
-- Что,-- спрашиваю я,-- совсѣмъ плохо?
-- Да ужъ молодые-то уѣхали. А старуха домъ продаетъ. Добилась до послѣдняго.
-- А какъ бы заглянуть туда?
-- Да скажите, что, молъ, домъ себѣ для Родниковъ присматриваю...
Въ Батуринѣ -- это большая деревня, но ужъ извѣстно, что такое "барская" деревня! -- въ Батуринѣ тихо и жарко. Скучно лоснится на солнцѣ мелкій длинный прудъ желтой глинистой водой, баба возлѣ навозной плотины лѣниво бьетъ валькомъ по мокрому сѣрому холсту... Съ плотины дорога поднимается въ гору возлѣ батуринскаго сада. Садъ еще до сихъ поръ густъ и живописенъ, и, какъ на идиллическомъ пейзажѣ, стоитъ въ его изголовьи сѣрый большой домъ подъ бурой, ржавой крышей. Но усадьба, усадьба! Цѣлая поэма запустѣнія! Отъ варка остались только стѣны, отъ людской избы -- раскрытый остовъ, безъ оконъ, и всюду, къ самымъ порогамъ, подступили лопухи и глухая крапива. А на "черномъ" крыльцѣ стоитъ и въ страхѣ глядитъ на меня слезящимися глазами какая-то старуха... Понявъ изъ моихъ неловкихъ объясненій, что я хочу посмотрѣть домъ, она спѣшитъ предупредить барыню.
-- Я доложу-съ, доложу-съ,-- бормочетъ она, скрываясь въ темныхъ сѣняхъ.
Больно, должно быть, Батуриной выходить послѣ такихъ докладовъ! И дѣйствительно,-- когда черезъ нѣсколько минутъ отворяется дверь, я вижу растерянное старческое лицо, виноватую улыбку голубыхъ кроткихъ глазъ... Дѣлаемъ видъ, что мы очень рады другъ другу, что этотъ осмотръ дома -- вещь самая обыденная, и Батурина любезнымъ жестомъ приглашаетъ войти, а другой дрожащей рукой старается застегнуть воротъ своей темной кофточки изъ дешевенькаго новаго ситцу.
Бормоча что-то притворно-веселое, я вхожу въ переднюю, и въ первую минуту мнѣ кажется, что я попалъ въ ночлежный уголъ. Темно, душно, стѣны, обклеенныя старыми газетами, закопчены дымомъ махорки, которую куритъ бывшій староста Батуриныхъ, Дронъ, не покинувшій усадьбу и донынѣ... Направо -- дверь въ его коморку, прямо -- комната старухъ, скудно освѣщенная окномъ съ двойными рамами, съ радужными, выгорѣвшими отъ солнца стеклами...