-- Мы вѣдь въ пристройкѣ-съ теперь живемъ,-- виновато поясняетъ Батурина.-- Вѣдь знаете, какіе года-то пошли, да и теплѣе тутъ зимою...
-- Да, можетъ быть, я безпокою васъ?
Старуха трясетъ головой и смотритъ недоумѣвающе и вопросительно.
-- Не безпокою ли я васъ? -- говорю я громче.
Разслышавъ, Батурина поспѣшно улыбается,
-- Нѣтъ-съ, нѣтъ-съ,-- отвѣчаетъ она съ ласковой снисходительностью.-- Пожалуйте-съ.
И отворяетъ дверь въ коридоръ..
Охъ, какъ мрачно въ этихъ пустыхъ комнатахъ! Первая, въ которую я заглядываю изъ коридора, была когда-то кабинетомъ, а теперь превращена въ кладовую: тамъ ларь съ солью, кадушка съ пшеномъ, какія-то бутыли, позеленѣвшіе подсвѣчники... Въ слѣдующей, бывшей спальнѣ, возвышается пустая и огромная, какъ саркофагъ, кровать... И старуха отстаетъ отъ меня и скрывается въ кладовой, якобы чѣмъ-то озабоченная. А я медленно прохожу въ большой гулкій залъ, гдѣ въ углахъ свалены книги, пыльные акварельные портреты, ножки столовъ... Галка вдругъ срывается съ криво висящаго надъ ломбернымъ столикомъ зеркала и на лету ныряетъ въ разбитое окно... Вздрогнувъ отъ неожиданности, я отступаю къ стеклянной двери на разсохшійся балконъ, съ трудомъ отворяю ее и прикрываю глаза отъ низкаго яркаго солнца. Какой вечеръ! Какъ все красиво въ запущенномъ саду, какъ все цвѣтетъ и зеленѣетъ въ немъ среди развалинъ, обновляясь каждую весну, и какъ сладостно журчатъ въ густомъ вишенникѣ, перепутанномъ съ сиренью и шиповникомъ, кроткія горлинки, вѣрные друзья погибающихъ помѣщичьихъ гнѣздъ!..
Вечеръ въ полѣ встрѣчаетъ насъ еще большей красотою,-- цѣлымъ архипелагомъ пышныхъ золотисто-лиловыхъ облаковъ на западѣ, необыкновенной нѣжностью и ясностью далей, но меня уже гнететъ эта тишина и красота.
-- Дядя, дай сѣрничка! -- кричитъ одинъ изъ мальчишекъ, стерегущихъ на пар а хъ лошадей, и, вскочивъ съ межи, бѣгомъ догоняетъ тарантасъ.