Свѣжѣетъ, и блескъ вечера уже меркнетъ. Меланхолично засияѣли поля, далеко, далеко на горизонтѣ уходитъ за черту земли огромнымъ мутно-малиновымъ шаромъ солнце. И что-то сказочное, старорусское есть въ этой печальной картинѣ, въ этой синѣющей дали съ мутно-малиновымъ щитомъ. Вотъ онъ еще болѣе потускнѣлъ, вотъ отъ него остался уже только сегментъ, потомъ -- вогнутая дрожащая огненная полоска... Быстро падаетъ синеватый сумракъ лѣтней ночи, точно кто незримо сѣетъ его,-- свѣжѣетъ сильнѣе; въ лужкахъ уже холодно, какъ въ погребѣ, и рѣзко пахнетъ росистой зеленью,-- только изрѣдка повѣваетъ откуда-то тепломъ... Въ сумракѣ мелькаютъ придорожныя лозинки, и на нихъ, нахохлившись, спятъ вороны... А на востокѣ уже показывается большая голова блѣднаго мѣсяца.
Какъ печальны кажутся въ это время темныя деревушки, мертвую тишину которыхъ будитъ звукъ рессоръ и бубенчиковъ! Какъ глуха и пустынна кажется старая "большая" дорога, тоже запустѣвшая, давно забытая и неѣзженная!.. Слава Богу, хоть мѣсяцъ всходитъ!.. Все веселѣе... А вотъ и поворотъ на проселокъ, на Ворголъ.
Ворголъ -- нежилой хуторъ покойной тетки, степная деревушка на мѣстѣ снесенной дѣдовской усадьбы и большого села, три четверти котораго ушло въ Сибирь, на новыя мѣста. Отъ усадьбы уцѣлѣли только остатки сада, слившагося съ хлѣбами, да небольшой флигель. Дорога долго идетъ подъ изволокъ, и часовъ въ десять, когда уже становится свѣтло отъ мѣсяца, тарантасъ шибко подкатываетъ по густой росистой травѣ къ этому одинокому флигелю на скатѣ котловины среди косогоровъ. Звонъ бубенчиковъ замираетъ и насъ охватываетъ гробовое молчаніе.
-- Ужъ и глухо же тутъ! -- говоритъ Корней, слѣзая съ козелъ, и голосъ его странно звучитъ возлѣ пустыхъ стѣнъ.-- Посидите тутъ на крылечкѣ, а я лошадей попою и овсеца имъ кину.
И медленно отводитъ громыхающихъ бубенчиками лошадей подъ гору, къ колодцу. А я поднимаюсь на деревянное крыльцо флигеля и сажусь на одну изъ ступенекъ.
Но жутко здѣсь, въ этой котловинѣ, со всѣхъ сторонъ замкнутой холмами, спускающимися къ пересохшему руслу Воргла, и блѣдно освѣщенной невѣрнымъ мѣсячнымъ свѣтомъ! Пустой широкій дворъ хутора непосредственно переходитъ въ мужицкій выгонъ, а за выгономъ чернѣетъ семь приземистыхъ избушекъ, такъ глубоко затаившихъ въ себя ночную жизнь, что деревушка кажется совершенно необитаемой. И, удрученный тишиной запустѣнія, которая цѣлый день окружала меня въ этомъ печальномъ пути на родину, я уже не могу спокойно сидѣть на мѣстѣ.
-- Корней,-- говорю я, какъ только Корней показывается съ лошадьми изъ-подъ горы,-- надо ѣхать! Поѣдемъ шажкомъ, а ужъ покормимъ дома.
Корней останавливаетъ лошадей противъ крыльца.
-- Ай соскучились? -- спрашиваетъ онъ послѣ небольшого молчанія.
-- Соскучился. Ну, его къ чорту... Ѣдемъ.