Онъ, вѣроятно, говорилъ бы еще долго, но тутъ тяжело зашумѣлъ подходящій товарный поѣздъ. Снова завизжала и заныла дверь, показался кондукторъ въ тяжелой мокрой шинели съ оторваннымъ на спинѣ хлястикомъ, за нимъ смазчикъ, съ тусклымъ фонаремъ въ рукахъ... Я ушелъ на платформу.
Тамъ, въ темнотѣ вѣтренной сырой ночи, я долго-долго бродилъ мимо дверей вокзала. Медленно текли минуты за минутами,-- наконецъ, сотрясая зазвенѣвшія рельсы, передъ платформой загорѣлся своими огромными неморгающими глазами пассажирскій паровозъ. Захвативъ вещи, я направился въ полутемный, теплый и вонючій вагонъ, переполненный спящимъ народомъ, и, уже на ходу поѣзда, нашелъ свободную скамейку въ углу около двери въ другое отдѣленіе. Въ зыбкомъ сумракѣ вокругъ меня безпорядочно темнѣли фигуры лежащихъ и а лавкахъ и на поднятыхъ спинкахъ лавокъ, глухо гудѣлъ ропотъ колесъ, сливающійся съ храпомъ и соннымъ дыханіемъ, и, закрывая глаза, я уже начиналъ терять представленіе, въ какую сторону убѣгаетъ поѣздъ. Но прошелъ истопникъ съ кочергою, похожій на негра, и не затворилъ возлѣ меня двери. Послышался говоръ, потянуло махоркой... Мѣщанинъ, ѣхавшій въ городъ за докторомъ, лежалъ съ закрытыми глазами и съ угрюмо-сосредоточеннымъ выраженіемъ лица на четвертой отъ двери скамьѣ, а возлѣ двери, въ дымномъ сумракѣ подъ фонаремъ, тѣсной кучкой курили мужики и слушали кого-то, сидѣвшаго напротивъ.
-- Да-а, братцы мои,-- слышался сквозь гулъ бѣгущаго вагона чей-то голосъ,-- да-а. И попадись въ это самое разнесчастное село старичокъ-священникъ изъ Епифани. Перевели его, значитъ, изъ города въ самый что ни на есть бѣдный приходъ, а за что перевели -- пилъ дюже... Значитъ, и перевели въ родѣ какъ бы за наказаніе.. А старичокъ-то пить-то пилъ, да оказался такой, что лучше и не надо. "Сколько, молъ, о. Петръ за кстины аль за похороны берете?" -- "Не я, свѣтъ, беру, а нуждишка! Сколько силы твоей есть"... И вотъ такъ-то всегда... Перевели его, значитъ, весной, пробылъ онъ честь-честью лѣто, а осенью и захворай. Года что ли такіе али простудился онъ,-- лѣто-то, сами знаете, какое было,-- только, видимое дѣло,-- слабѣть сталъ. И вотъ, братцы мои, почуявши такую исторію, вышелъ онъ на Покровъ послѣ обѣдни къ народу -- и простился со всѣми. "Должно, говоритъ, скоро я преставлюсь къ Господу Богу, міряне,-- простите, ежели согрѣшилъ что"... И, сказавши такимъ манеромъ, поклонился, значитъ, народу и ушелъ въ алтарь. А пришедчи домой, сѣлъ было обѣдать, ѣсть не наѣлъ, а только ложкой помутилъ, всталъ и говоритъ сторожу, что при ёмъ замѣсто служки былъ: "Чтой-то, говоритъ, мнѣ холодно, свѣтъ, и такъ-то скушно,-- просто мочи нѣту. Все дочка покойница вспоминается, все будто ждетъ она меня къ себѣ... Убирай, молъ, со стола,-- не идетъ мнѣ ѣда на умъ". -- "Напрасно вы такія рѣчи говорите, батюшка,-- это сторожъ-то ему,-- напрасно, молъ, такъ скучились. Какіе ваши года? Какая такая кончина?" -- "Нѣтъ, говоритъ,-- помру! Только дюже, говоритъ, вездѣ горя много, и ужли никакой тому перемѣны не буде, ужли не дожить мнѣ до ней?.." А на дворѣ, не хуже теперешняго, дождь, незгода -- и ужъ вечеръ заходитъ. Поглядѣлъ этакъ старичокъ въ окошечко,-- "все, говоритъ, погніетъ въ полѣ",-- махнулъ ручкой и ушелъ къ себѣ въ горницу. А въ горницѣ оправилъ лампадку да и прилегъ на часокъ. То ли онъ спалъ, то ли такъ въ забытьи лежалъ,-- только ужъ и ночь на дворѣ, а онъ все лежитъ да лежитъ...
-- Вонъ она, дѣло-то какая! -- сказалъ кто-то изъ мужиковъ съ глубокимъ вздохомъ.-- На Покровъ, говоришь, вышло-то все это?
-- Да вѣдь сказали -- на Покровъ! -- сумрачно перебилъ сиплымъ голосомъ большой рыжій мужикъ съ злыми глазами и въ рваномъ полушубкѣ, сидѣвшій на краю скамьи противъ разсказчика.
-- На Покровъ, на Покровъ,-- подтвердилъ и разсказчикъ.-- Вечеромъ, значитъ. Ушелъ, говорю, къ себѣ въ горницу и легъ. Да-а... Ушелъ и лежитъ, а на дворѣ темь, вѣтеръ, и такъ будто угрѣлся старичокъ на лежаночкѣ насупротивъ лампадки, что никакъ не можетъ подняться, помолиться да и лечь какъ слѣдуетъ. Лежу, говоритъ, гляжу на лампадку, чувствую -- въ сонъ клонитъ -- и вдругъ отворяется тихенько-тихенько этакъ дверь -- и входитъ ко мнѣ дочь-покойница. "Что такое, думаго, что за притча такая, Господи?" А она подходитъ прямо ко мнѣ и кладетъ мнѣ руку на руку.-- Сама вся въ черномъ, а лицо бѣлое-бѣлое да красивое! И этакъ вполголоса: "встань, говоритъ, батюшка, пойди поскорѣе въ церковь". Я -- р-разъ съ постели, а ей ужъ нѣту! Что тутъ дѣлать? Посидѣлъ я, посидѣлъ, и что все больше сижу, все чуднѣй и страшнѣй мнѣ становится. Вскочилъ, наконецъ того, на ноги, накинулъ шубенку,-- самъ зубъ на зубъ не попадаю,-- выбрался въ сѣнцы, нашелъ ключи на стѣнѣ... Темь, жуть, вѣнцы такъ и гудутъ отъ бури,-- нѣтъ, думаю, надо иттить!-- спѣшу на гору, дохожу къ церкви,-- глядь -- а тамъ огонекъ теплится, ровно бы покойникъ на ночь поставленъ... Оторопѣлъ я опять, однако перекрестился -- и на паперть. Насилу ключемъ въ замокъ попалъ, отворяю, наконецъ того, двери -- нѣтъ тебѣ никакого покойника, а только горитъ лампадка надъ царскими вратами, и такая жуть вездѣ, что и сказать нельзя! Кто жъ это, думаю, лампадку зажегъ, что такое будя? Стою, ни живъ, ни мертвъ,-- вдругъ -- р-разъ! -- отдернулась занавѣсь на царскихъ вратахъ и растворяются этакъ широко и тихо двери -- и выходитъ изъ темени, изъ самаго алтаря, значитъ, агромадный красный кочетъ! Вышелъ, остановился, затрепыхалъ крыльями и какъ закричитъ на всю церкву: ку-ка-ре-ку! Пропѣлъ до трехъ разъ -- и пропалъ. И только, значитъ, пропалъ -- выходитъ изъ алтаря другой,-- бѣлый, какъ кипень и запѣлъ еще громче прежняго! И опять до трехъ разъ... У меня, разсказывалъ священникъ-то на утро, руки-ноги отнялись въ ту пору, а я все стою и жду, что будетъ дальше, а дальше, немного этакъ годя, выходитъ и третій: черный, какъ головешка, изъ себя сумрачный -- только гребешокъ свѣтится -- и запѣлъ онъ, братцы мои, таково жутко и строго, что опустился я на колѣнки наземь и говорю этакъ внятно и раздѣльно на всю церкву: "Да воскреснетъ Богъ и расточатся врази Его!.." И только, это, сказалъ я -- пѣтъ тебѣ никакихъ кочетовъ, а стоитъ передо мною, замѣстъ ихъ, сѣденькій-сѣденькій монашекъ и говоритъ мнѣ тихимъ голосомъ: "Не пужайся, служитель Божій, а объяви всему народу, что, молъ, означаетъ твое видѣніе. А означаетъ оно бо-ольшія дѣла!.."
-- Вотъ за это-то вашего брата и чертями-то называютъ,-- громко сказалъ въ это время мѣщанинъ, открывая глаза и угрожающе нахмуриваясь.-- Ночь, скука, а онъ ишь какія суевѣрія сидитъ разводитъ! Ты къ чему все это гнешь-то, а?
-- Да вѣдь я ничего плохого,-- несмѣло пробормоталъ разсказчикъ.
-- Позволь,-- ты откуда взялъ-то все это?
-- Какъ откуда? Самъ священникъ, говорятъ, разсказывалъ.