Тот круг, который он так жестоко изображал и к которому принадлежал по рожденью, житейски был для него все-таки самым близким кругом. Когда я видел его в первый раз, я заметил, как он вдруг изменился, вспомнив моего отца, -- то, что он встречался с ним в осажденном Севастополе в этом "своем" кругу, -- как оживленно стал расспрашивать: "Ведь вы, кажется, в родстве с такими-то? Такие-то вам тоже родственники?" Его секретарь Булгаков говорит: "Даже в старости Лев Николаевич был доступен сословным предрассудкам... Когда у его дочерей случались "романы" (невинные, конечно) с людьми "не нашего" круга, он бывал очен огорчен и недоволен, боялся мезальянса для них." О Черткове, по словам Булгакова, он высказывался в последние годы "либо в ограниченном, либо в отрицательном смысле". Может быть, одной из причин его привязанности к Черткову было то, что среди толстовцев почти один Чертков принадлежал к настоящему "нашему" кругу? В этом кругу некоторые ненавидели его (Толстого) с той же яростью, с которой крикнул однажды Андрей Львович: "Если бы я не был сыном его, я бы его повесил!" И все-таки этот круг считал его "своим". Впоследствии я встречался в Москве кое с кем из этого круга и видел, что там все-таки многие подчеркивали, что он "в сущности всегда был и остается барином", с гордостью говорили:
-- Ах, все, кто знали его когда-то, иначе и не называют его, как бывший светский лев! Да он и теперь, несмотря на свои причуды, прежде всего светский человек и джентльмен с головы до ног, в обществе очарователен.
Лопатина без конца перечисляла эти "причуды".
-- Вспоминая свою молодость, -- говорила она, -- то и дело вспоминаю его. Иду однажды по нашим переулкам, возле Староконюшенного, и встречаю его -- идет с своей легавой собакой. Подходит, здоровается, идет со мной и тотчас начинает говорить о своем сыне Илюше: "Он поступает в Сумской полк вольноопределяющимся, а я ему говорю: иди в пехоту. Во-первых, если хочешь солдатского котла попробовать, это гораздо вернее будет; а потом -- с его именем его там бы на руках носили". Подумайте, до чего было мне странно слышать от него такие речи! Все это казалось мне следствием его какой-то психической болезни. Хорошо сказал о нем наш кучер. Я раз ехала зимой и встретила его везущим на салазках обледенелую бочку с водой, и наш кучер, человек суровый и всегда пьяный, сказал мне: "Какой он чорт граф! Он шальной". Да и правда. Как, например, проявлялось его безумие в его страсти к схватыванью всяких ужасных и гадких черт жизни! Помните эту светлую точку, которую видел где-то впереди Иван Ильич, когда его, умирающего, будто бы впихивали в какой то черный мешок? Ведь это взято из действительности: у одного из наших общих с Толстыми знакомых умер брат, и вот рассказывали, что он тоже все твердил перед смертью в бреду, что его совали в этот страшный мешок. Это прекрасно, разумеется, что Иван Ильич все-таки видел впереди эту светлую точку, которая "все ширилась", но верил ли сам Толстой в нее? По моему, он верил только в черный мешок. "Левочка несчастный человек, -- говорил про него его брат Сергей Николаевич. -- Ведь как хорошо писал когда то! Думаю, что лучше всех писал. А потом свихнулся. Недаром с самого детства помню его каким-то странным..." То же с великим сокрушением говорила и Марья Николаевна: "Ведь Левочка какой человек-то был? Совершенно замечательный! И как интересно писал! А вот теперь, как засел за свои толкования Евангелий, сил никаких нет! Верно, всегда был в нем бес". И это она совершенно убежденно говорила и, конечно, совершенно верно. Я-то в этом никогда не сомневалась. Вспоминаю, например, такой случай. На какой то свадьбе один известный в Москве приват доцент, сын ученого богослова священника, опять общий наш с Толстыми знакомый, был пьян, и в церкви, подписавшись под брачным документом как свидетель, вошел в алтарь и положил его на Престол. Ему сказали, что этого делать нельзя, что это -- Престол, а он в ответ такое кощунство сказал, что у всех волосы на голове зашевелились, Толстой же, когда ему рассказали об этом, не только пришел в дикий восторг, но всех тащил разделить с ним этот восторг: "Нет, подите сюда! Вы слышали?" И покатывался со смеху, хлопая себя по ляжкам: "Вот великолепно ответил!" Для меня это было и есть совершенно несомненным присутствием в нем беса..
-- Он очень любил моего покойного брата Володю, -- продолжала она. -- Помню, был однажды на святках вечер у Толстых в их Хамовническом доме, наехало к ним множество ряженых, и на верхней площадке лестницы стоял сам Лев Николаевич, всех встречая улыбками, запустив руку за ременный пояс блузы, и все ему низко кланялись, а потом что же оказалось? Каково было изумление всех, когда вдруг появился другой Толстой, настоящий, а в Володе все узнали загримированного Толстого! Больше всех был восхищен сам Лев Николаевич. Все повторял: "Это удивительно! Правда, вы, Владимир Михайлович, похожи на меня, но ведь я чуть не втрое старше вас, так что надо быть просто огромным талантом, чтобы изобразить меня так, как вы!" Потом в Ясной Поляне любители играли "Плоды просвещения", Володя играл "третьего мужика", и Лев Николаевич опять осыпал его самыми неумеренными похвалами на репетициях: "Ах, какой талант! Ах, как вы мне объяснили этого мужика, я только теперь его понял как следует!" -- и все дополнял рукопись "Плодов просвещения". Вы Володю знали, он был и впрямь очень талантлив, -- недаром попал на старости лет в Художественный театр, -- но он был еще и очень умный, проницательный человек. Так вот он всегда говорил мне: "Как это никто не видит, что Толстой переживает и всегда переживал ужасную трагедию, которая заключается прежде всего в том, что в нем сидит сто человек, совсем разных, и нет только одного: того, кто может верить в Бога. В силу своего гения он хочет и должен верить, но органа, которым верят, ему не дано". Вы вот смеетесь над такими словами, а это сущая правда...
-- Дети Толстые сначала ходили в церковь, а потом весело и легко (по крайней мере с виду) оставляли и менияли свои верования. У Маши это было особенно заметно. Было у нее правило -- ездит каждую субботу к одним знакомым, ночевать у них, чтобы утром итти вместе к обедне. Старшие уже смеялись над ней, но она упорно делала свое. Потом это вдруг пропало -- с того времени, когда она вздумала было выйти замуж за одного из самых главных толстовцев. Что ж, все это было вполне понятно, все шло от отца. Смеяться над попами и называть Шекспира бездарностью стало как бы обязательным в толстовском доме, хотя тут надо оговориться. Однажды они сказал про Шекспира: "Мои дети его совсем не понимают, всего замечательного, что есть в Шекспире, они не могут, конечно, понять, схватывают только мои бранные слова о нем". То же надо сказать и насчет религии. Однажды мы гостили с Татьяной Львовной у Олсуфьевых, жили наверху, где был коридор с рядом комнат, как в гостинице. Как то ночью я, уже засыпая, вдруг спросила ее: "Таня, а ты веришь в будущую жизнь?" Она отвечала бодро, не эадумываясь: "Конечно, нет. Кто ж в такие глупости верит?" Но вот Лев Николаевич стал говорить совсем другое: будущая жизнь несомненно существует, но только ее нужно заслужить, ее дают "как Георгиевский крест". И все молодые Толстые стали повторять эти слова.
-- И еще вспоминаю. Однажды Соня Самарина, которую называли самой привлекательной девушкой Москвы, с негодованием говорила мне про него: "Лучше всего то, что, написав "Крейцерову сонату", он недавно во всеуслышание сокрушался, что Таня и Маша не выходят замуж! Так и говорил: "Чем же они хуже других, что их никто не берет?" Вполне сумасшедший человек. Семь пятниц на неделе".
-- А то раз. мы с Верочкой (дочерью Сергея Николаевича) неожиданно приехали в Ясную Поляну. Там на балконе обедали, за столом, как всегда, сидело множество народа. Лев Николаевич через весь стол стал спрашивать Верочку: "Ну, что у вас? Что папа?" Верочка, застенчивая, милая, до глупости правдивая, смутилась и забормотала: "Да ничего... То есть, папа очень волнуется... Священниковы свиньи пришли в сад и все яблони подрыли..." Весь столь захохотал, захохотали и все Толстые, все эти толстовские глаза, челюсти и зубы, один Лев Николаевич вдруг стал очень серьезен и сказал, грустно и раздраженно: "Да, да, вам всем это кажется, конечно, очень смешно, а на самом деле ничего нет в этом смешного, это -- жизнь, а все, что мешает жизни, очень тяжело!" -- Вот и поймите его после этого...
"Все эти толстовские глаза, челюсти и эубы". Совершенно замечательные слова.