-- В устах Толстого проповедь чистоты, целомудрия есть только повелительное насилие, обличительная полемика, ругательное и самое непристойное издевательство над жизнью и природой...
Никак не стоило бы цитировать эту клевету, будь она случайна, принадлежи она только какому-то Чинелли. Но разве один Чинелли забывает все те страстные, сердечные, с самой ранней молодости присущие Толстому стремления именно к чистоте, к целомудрию, то, с каким ужасом, -- с ужасом даже как бы мистики грехопадения, -- всегда писал он о потере юношеской невинности? Он писал об этом в юности ("Как гибнет любовь"), писал в годы мужества, -- например, о том, как Николай Ростов, еще не знавший женщин, поехал с Денисовым к какой-то гречанке: "Он ехал как будто на совершение одного из самых преступных и безвозвратных поступков... Он чувствовал, что наступает та решительная минута, о которой он думал, колеблясь, тысячу раз... Он дрожал от страха, сердился на себя и чувствовал, что он делает безвозвратный шаг в жизни, что что-то преступное, ужасное совершается в эту минуту..." О чувствах Ростова после падения он писал еще мучительнее: "Он проснулся и все плакал и плакал слезами стыда и раскаяния о своем падении, навеки отделившем его от Сони", -- точнее, от той женщины, которая представлялась ему идеалом его любви и которую нельзя было определить: "Была ли то мечта первой любви или воспоминание нежности матери, не знаю, -- не знаю, кто была эта женщина, но в ней было все, что любят, и к ней сладко и больно тянула непреодолимая сила..." Все эти строки можно прочесть в набросках, не вошедших в "Войну в мир" по несоответствию их слишком лирического тона с общим тоном романа. Но эта лирика всегда жила в толстовской душе, -- до глубокой старости:
-- Еще думал нынче о прелести -- именно прелести -- зарождающейся любви. Это в роде того, как пахнет вдруг запах эацветающей липы или начинающая падать тень от луны...
И вот, после таких строк, читаешь: "В устах Толстого проповедь чистоты, целомудрия есть только повелительное насилие, обличительная полемика..." Однако, можно ли строго судить всех этих Чинелли? Не сам ли человек вопиял так долго и отчаянно, что он почти всю свою жизнь совершал "любодеяние всех родов"! Да не отставали от него и его друзья, знакомые. Покойный Боборыкин рассказывал мне:
-- Некрасов, которого, кстати сказать, Толстой считал одним из самых умных людей, каких он когда либо встречал, Некрасов называл Толстого великим сладострастником, и я Толстому это не раз напоминал. Как только начнет он меня допекать, как мы все гадко живем, как мало о душе думаем, я ему сейчас: это вам, Лев Николаевич, надо спасаться по великим грехам вашим, а мне что? Меня и так с распростертыми объятиями в рай примут: Петр Дмитриевич, дорогой, пожалуйте, вы за всю жизнь лишнего стакана вина не выпили, не то что Толстой! Я, Лев Николаевич, подобно вам и Будде, не отрекался ни от жены, ни от царства, зато, надеюсь, и не умру, как Будда, который, достигнув всяческой святости, восьмидесяти лет от роду, вдруг объелся однажды в жаркий день свининой у знакомого кожевника, а после того не удержался еще и от другого искушения, -- искупался в речке, за что и отдал в тот же вечер Богу душу...
"Великий сладострастник", "по великим грехам вашим..." Да, откуда все это? Великая страстность натуры Толотого неоспорима, величайшая острота его чувствования всяческой плоти земной -- тоже; но "сладострастие", если понимать это слово в обычном смысле? И где можно найти в жизни Толстого фактические доказательства проявления его "великой сладострастности"? Все в один голос твердят еще и до сих пор, что он провел "очень бурную молодость". Но что же в ней было особенного, какие такие бури? В начале ее он писал так: "Я усвоил себе восторженное обожание идеала добродетели и убеждение в назначении человека постоянно совершенствоваться... Я ставил себе за правило: читать каждый день целый час Евангелие, отдавать одну десятую из всех своих денег бедным, отыскивать их... самому убирать свою комнату и держать ее в удивительной чистоте, человека же ничего для себя не заставлять делать: ведь он такой же, как и я... в университет ходить пешком... Вообще жить разумной, нравственной, безупречной жизнью..." Исчезло ли это "восторженное обожание добродетели" в последующие годы? Да, иногда азартно играл в карты, иногда ездил к цыганкам... потом имел две связи до женитьбы... был влюблен в Молоствову, в Арсеньеву... Но ужели это "бури"!
Боборыкин, на вопрос о фактических доказательствах "великого сладострастия" Толстого, отвечал:
-- Этих доказательств сколько угодно. И, прежде всего, -- в его собственных исповедях о своей молодости, ну, хотя бы в тех ужасных дневниках, которые он имел какую-то извращенную жестокость дать прочитать Софье Андреевне, несчастной девочке, накануне своей свадьбы с ней.
Исповеди, дневники... Все-таки надо уметь читать их. "Ложь, воровство, любодеяние всех родов, пьянство, насилие, убийство... не было преступления, которого я бы не совершал..." Баснословный злодей!