Молитва -- же просьба, любил он говорить. Но что же это, как не просьба? И сколько их, этих просьб, в его дневниках, особенно в дневнике 1910 года? И к кому они, эти просьбы? К какой-то "абстракции", каковой, по общему мнению, буд-то бы был для него Бог? Но кто же молится абстракции? И можно ли иметь к абстракции столь живую, и нежную, сыновнюю, радостно утешающую любовь, которая то и дело переполняла его душу в самые сокровенные и жуткие минуты ее?
-- Лежал, засыпая; вдруг точно что то оборвалось в сердце. Подумал: так приходит смерть от разрыва сердца, и остался спокоен, -- ни огорченья, ни радости, но блаженно спокоен; здесь ли там ли, -- я знаю, что мне хорошо, -- то, что должно, -- как ребенок на руках матери, подкинувшей его, не перестает радостно улыбаться, зная, что он в ее любящих руках,
------------
Князь Андрей спрашивает:
-- Чего ждать там, за гробом?
Алданов, вспоминая этот вопрос, говорит, что Толстой отвечает на него так:
-- Возвращения к Любви.
И это наводит Алданова на такие мысли:
-- Одна из самых страшных фантазий Гойа изображает судорожно искривленную руку, протянутую из-под камня пустынной могилы, отчаянно цепляющуюся за что-то -- за пустоту; подпись гласит одно слово: Nada. Ничто... Подпись, сделанная Толстым, -- возвращение к Любви, -- много ли она лучше, чем "Nada"? Может быть, "через двести-триста лет", как говорит Вершинин у Чехова, наступит черед "толстовства". А дальше? А дальше все равно все пожрет смерть...
Но, повторяю, как понимает Алданов толстовство? По Маклакову, "Бог был для Толстого только непонятная начальная сила; бессмертие духа -- простое признание факта, что наша духовная жизнь откуда-то появилась и, следовательно, куда-то уйдет; а ведь вера есть не столько знание истины, сколько преданность ей, и Толстой сам любил повторять эти слова Ивана Киреевского... Толстой пошел против Церкви, отвергнув религиозное мировозрение, и пошел против мира, отвергнув взгляды мира на жизнь..." Так, очевидно, думает и Алданов, хотя: что же тогда оставляет он с Маклаковым Толстому? Толстой отверг мировозрения и мира и религии? Но зачем же отвергать мировозрения мира, если отвергнуто мировозрение религиозное? "Толстой повторял слова Киреевского." Пусть повторял: духовно жил он все-таки в полной противоположности этим словам -- именно "преданностью", а не "знанием", о чем сказал еще в "Исповеди", отвергнув "знание" в деле веры. Nada! Для ума, разумеется, Nada. Но люди находят спасение от смерти не умом, а чувством.