-- Никто же да убоится смерти: свободи бо нас Спасова смерть...

-- Смерти празднуем умерщвление.. иного жития вечного начала...

Так поет Церковь, отвергнутая Толстым. Но песнопений веры (веры вообще) он не отвергал. Что освободило его? Пусть не "Спасова смерть". Все же "праздновал" он "Смерти умерщвление", чувство "иного жития вечнаго" обрел. А ведь все в чувстве. Не чувствую этого "Ничто" -- и спасен.

"В будущую жизнь он верил плохо", говорит Алданов. И приводит его собственные слова: "Как-то спросил себя: верю ли я? И невольно ответил, что не верю в определенной форме..." Но ведь так говорил он только в те минуты, когда "спрашивал себя". Не эти минуты спасали его: спасали те, когда он не спрашивал.

Мой старый друг доктор И. Н. Альтшуллер пишет мне:

"Когда читал Ваши статьи о Толстом, вспомнил ночь в Крыму, Гаспре, когда я один сидел около тяжко больного Льва Николаевича. Мы, врачи, тогда почти потеряли всякую надежду, и сам он, по моему, убежден был в неизбежности конца. Он лежал, и, казалось, был в полузабытьи с очень высокой температурой, дышал очень поверхностно, и вдруг слабым голосом, но отчетливо произнес: "От Тебя пришел, к Тебе вернусь, прими меня, Господи, -- произнес так, как всякий просто верующий человек."

Париж , 7. VII . 1937.

ПРИМЕЧАНИЯ

Созданию этой книги предшествовали длительные, многолетние размышления Бунина над личностью, творчеством и философией Л. Н. Толстого, человека, перед которым он "благоговел" (этим словом характеризуют отношение Бунина к Толстому и писатели-современники -- Ант. Ладинский, М. Алданов, и сам Бунин -- в юношеском письме к брату Юлию, 22 июля 1890 г.). Книга эта необычна по форме: Бунин зачастую уходит от "прямой", авторской характеристики звеньев жизни великого писателя, передоверяя эту характеристику искусно подобран­ным многочисленным свидетельствам самого Толстого, его близ­ких и друзей, сближая мысли Толстого с суждениями из Библии, "поучений" Будды, античных мыслителей. Так создается,-- ненавязчиво и словно бы помимо воли автора, -- определенное настроение книги, ее "тема" -- в музыкальном понимании этого слова. Бунин славит жизнь Толстого, которая предстает в его изображении не просто как путь разочарования в "мирском", но как безмерное расширение личности, приведшее к отказу от все­го корыстного, суетного, временного, к мучительным и настойчивым усилиям решить "самое главное" -- смысл существования.

Можно даже сказать, что Толстой был "темой жизни" Бунина, -- к его имени, авторитету, оценкам Бунин обращается не­престанно, от юношеской поры и до конца дней. Первым под­ступом к самой книге можно считать необширные воспомина­ния, вошедшие в шестой, заключительный том Полного собрания сочинений Бунина (в книге "Освобождение Толстого" они помещены в VI главе). Дополнения начали публиковаться с 20-х годов (так, в парижской газете "Возрождение" 20 июня 1926 г. появился очерк "К воспоминаниям о Толстом"; в журнале "Современные записки", 1927, кн. 32, напечатана заметка "О Толстом"). Отрывок из "Освобождения Толстого" появился в N 1 журнала "Русские записки" за 1937 год, а также в газете "Последние новости" за 1937 год: N 5833, 14 марта; N 5840, 21 марта; N 5847, 28 марта; N 5861, 11 апреля. В работе над своей книгой (как о том свидетельствуют многочисленные и пространные цитаты) Бунин широко пользовался материалами вышедших тогда томов советского 90-томного Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого, в том числе дневниками и запис­ными книжками, а также ознакомился с обширнейшей толстоведческой литературой, не только зарубежной, но и советской.