Чтобы образъ Чехова сталъ ясенъ русскому обществу, нужно, чтобы какой-нибудь большой и разносторонне одаренный человѣкъ написалъ книгу, посвященную прежде всего творчеству Чехова, этого "несравненнаго", по выраженію Толстого, художника, такъ остро перестрадавшаго печали нашей жизни, изобразившаго ее съ такой прямотою и съ такою силой говорившаго о томъ, что жизнь должна быть всѣмъ легка и радостна, прекрасна и изящна въ каждомъ своемъ проявленіи. Что до меня, то написать больше того, что написано здѣсь, я пока не могу... хотя бы потому, напримѣръ, что я еще не въ состояніи методически копаться въ тысячѣ мелкихъ, но дорогихъ мнѣ воспоминаній о немъ, и потому, наконецъ, что это было бы непріятно и его семьѣ, столь близкой мнѣ. Вмѣсто всякихъ воспоминаній, мнѣ хотѣлось бы сказать пока одно -- это то, что въ жизни онъ былъ именно тѣмъ, чѣмъ былъ и въ творчествѣ,-- человѣкомъ рѣдкаго душевнаго благородства: воспитанности и изящества въ самомъ лучшемъ значеніи этихъ словъ, мягкости и деликатности при необыкновенной искренности и простотѣ, чуткости и нѣжности при рѣдкой правдивости.
Быть правдивымъ и естественнымъ, оставаясь въ тоже время благороднымъ и плѣнительнымъ,-- это значитъ быть необыкновенной по красотѣ, цѣльности и силѣ натурой. И если я такъ часто говорилъ здѣсь о спокойствіи Чехова, то это происходило потому, что его спокойствіе кажется мнѣ свидѣтельствующимъ о силѣ его натуры. Оно, я думаю, не покидало его даже въ дни самаго яркаго расцвѣта его жизнерадостности, и, можетъ быть, именно оно дало ему въ молодости возможность не склониться ни передъ чьимъ вліяніемъ и начать работать такъ безпритязательно и въ то же время такъ смѣло, "безъ всякихъ контрактовъ съ своей совѣстью" и съ такимъ неподражаемымъ мастерствомъ. Помните слова стараго профессора въ "Скучной исторіи"?
"Я не скажу, чтобы французскія книжки были и умны, и талантливы, и благородны; но онѣ не такъ скучны, какъ русскія, и въ нихъ не рѣдкость найти главный элементъ творчества -- чувство личной свободы..."
И вотъ этимъ-то чувствомъ личной свободы и отличался Чеховъ, не терпѣвшій, чтобы и другихъ лишали ея, и становившійся даже рѣзкимъ и прямолинейнымъ, когда видѣлъ, что на нее посягали.
-- Хорошо-то, хорошо,-- сказалъ однажды одинъ беллетристъ про другого въ присутствіи Чехова.-- Только все про любовь, да про любовь!
-- Про любовь или не про любовь -- это безразлично,-- отвѣтилъ Чеховъ, нахмурившись.-- Главное, чтобы было талантливо.
Какъ извѣстно, эта "свобода" не прошла ему даромъ, но Чеховъ былъ не изъ тѣхъ, у которыхъ двѣ души: одна для себя, другая -- для публики. Успѣхъ, который онъ имѣлъ, очень долго, до смѣшного, не соотвѣтствовалъ его заслугамъ... Но сдѣлалъ ли онъ за всю жизнь хоть малѣйшее усиліе для того, чтобы увеличить свою популярность? Онъ буквально съ болью и отвращеніемъ смотрѣлъ на всѣ тѣ пріемы, какіе нерѣдко пускаются теперь въ ходъ для пріобрѣтенія успѣха.
-- А вы все думаете, что они -- писатели! Они -- извозчики! -- говорилъ онъ съ горечью.
И его нежеланіе выставлять себя на видъ доходило порой до крайностей.
"Публикуетъ "Скорпіонъ" о своей книгѣ неряшливо,-- писалъ онъ мнѣ послѣ выхода первой книги "Сѣверныхъ Цвѣтовъ".-- Выставляетъ меня первымъ, и я, прочитавъ это объявленіе въ "Русскихъ Вѣдомостяхъ", далъ себѣ клятву больше уже никогда не вѣдаться ни со скорпіонами, ни съ крокодилами, ни съ ужами".