Это было зимою 1900 г., когда Чеховъ, заинтересовавшись кое-какими черточками въ дѣятельности только-что организованнаго тогда книгоиздательства "Скорпіонъ", далъ въ альманахъ этого книгоиздательства одинъ изъ своихъ юношескихъ разсказовъ: "Въ морѣ". Впослѣдствіи онъ не разъ раскаивался въ этомъ.
-- Нѣтъ, все это новое московское искусство -- вздоръ,-- говорилъ онъ.-- Помню, въ Таганрогѣ я видѣлъ вывѣску: "Заведеніе искустевныхъ фрухтовыхъ водъ". Вотъ и это тоже -- заведеніе искусственныхъ фруктовыхъ водъ!
А его сдержанность проистекала, мнѣ кажется, изъ аристократизма его духа, между прочимъ, и изъ его стремленія быть точнымъ въ каждомъ своемъ словѣ. Придетъ время, когда поймутъ какъ слѣдуетъ и то, что это былъ не только "несравненный" художникъ, не только изумительный мастеръ слова, но и несравненный поэтъ... Только когда придетъ это время? Еще не скоро поймутъ во всей полнотѣ его тонкую и цѣломудренную поэзію, которой почти всегда обвѣяна горькая правда жизни, изображенная имъ. Онъ даже отъ близкихъ людей таилъ поэзію своей души, какъ таилъ и свою доброту, и свою нѣжность... А онъ былъ очень нѣженъ. И особенно за послѣдніе дни своей жизни...
"Здравствуйте, милый Иванъ Алексѣевичъ!-- писалъ онъ мнѣ прошлой зимой въ Ниццу.-- Съ Новымъ го домъ, съ новымъ счастьемъ! Письмо Ваше получилъ, спасибо. У насъ въ Москвѣ все благополучно и скучно, новаго (кромѣ новаго года) ничего нѣтъ и не предвидится, пьеса моя еще не шла, и когда пойдетъ -- неизвѣстно. Очень возможно, что въ февралѣ я пріѣду въ Ниццу, остановлюсь у H. И. Юрасова, отъ котораго недавно получилъ письмо..... Поклонитесь отъ меня милому теплому солнцу, тихому морю. Живите въ свое полное удовольствіе, утѣшайтесь, не думайте о болѣзняхъ и пишите почаще Вашимъ друзьямъ... Будьте здоровы, веселы, счастливы и не забывайте бурыхъ сѣверныхъ компатріотовъ, страдающихъ несвареніемъ и дурнымъ расположеніемъ духа. Цѣлую Васъ и обнимаю. Вашъ А. Чеховъ. (8 яни. 1904 г.)
"Поклонитесь отъ меня милому теплому солнцу, тихому морю..." Такія слова я слышалъ отъ него рѣдко. Очень часто я скорѣе чувствовалъ, что онъ долженъ произнести ихъ, и это были минуты, въ которыя мнѣ становилось почему-то очень больно на сердцѣ. Помню, напримѣръ, одну ночь ранней весной въ Крыму. Было уже поздно; вдругъ меня зовутъ къ телефону. Подхожу и слышу басъ Чехова:
-- Миллсдарь, возьмите хорошаго извозчика и заѣзжайте за мной. Поѣдемте кататься.
-- Кататься? Ночью? -- удивился я. -- Что съ вами, Антонъ Павловичъ?
-- Влюбленъ.
-- Это хорошо, но уже десятый часъ... И потомъ -- вы можете простудиться...
-- Молодой человѣкъ, не разсуждайте-съ!