106. В. В. ПАЩЕНКО
Между 8 и 12 ноября 1891. Глотово
У меня все сердце истерзалось от незнания, что с тобой, здорова ли, чувствуешь ли себя свежее? Я ждал, что после твоего и грустного и обидного для меня письма1 (намеки на мои симпатии к тетеньке, восклицания вроде "Э, да ну вас!", "Живите, как хотите" и т.д.) я получу от тебя весточку, которая была бы в ином тоне. Получил сейчас -- но она оказалась настолько холодной, что еще больнее отозвалась во мне... Скажи мне, ради Бога, -- отчего это вышло такое положение вещей, что я во все время получил от тебя только два хороших, ласковых, милых письма? По моему счету так, -- остальные всегда заключали в себе что-либо или грустное, или обидное для меня? Ну как же не убедиться, что у тебя совершенно меняется ко мне отношение, когда меня с тобою нету! Серьезно прошу тебя -- вдумайся в это. Я, по крайней мере, не понимаю такого отношения!
Ох, ради Бога, не пиши мне лучше!.. Ты удивляешься зачем я "делаю нелепости"2? Говоришь {Зачеркнуто: удивляешься.}, что я только затяну свое смутное состояние еще на месяц, и что врачи знают эти "уловки". Странно! Отчего же в Орле ты сама просила3, чтобы я их делал (не поспал, напр. ) и не говорила, что врачи знают эти "уловки"? Напрасно думаешь, что я прибегаю к ним из-за какой-то жидовской трусости перед солдатчиной. Другие были намерения...
Наконец, -- главное: представить себе не могу, чтобы ты при таком ужасном положении, как разлука на три года, не хочешь даже видеть меня... Ничего, клянусь Богом, не понимаю. Если бы мне сказали, что после этого последнего свидания мне голову размозжат, я бы поехал. Варя! Да что же это? Не приеду, разумеется, теперь ни за что в мире, но что же это? Всему конец? Ты пришибла меня таким страшным бессердечием... Впрочем, прощай. Слова теперь ровно ничего не значат.
107. В. В. ПАЩЕНКО
12 ноября 1891. Глотово
Глотово, 12 ноября 1891 г.
Прости меня, -- я погорячился и написал тебе резко1. Может быть, я и прав в своих предположениях, прав в том, что ты нехорошо -- холодно и обидно -- отнеслась ко мне, но я не должен был так писать тебе, не должен -- не с какой-нибудь пошлой формальной стороны, но потому, что я оскорбил свое же чувство. Варя! Милая, хорошая моя! Ведь разве не было оно светло и чисто, разве не осталось бы таким же, если бы не было разных обстоятельств, если бы я мог справиться с ними, чтобы суметь выйти из них если и с горьким чувством, то и с сознанием, что вольные и невольные прегрешения не сделали меня ни эгоистом, ни грубым, ни ожесточенным. Милая! так нежно и хорошо я любил тебя, что лучшие минуты этого чувства останутся для меня самыми благородными и чистыми ощущениями во всей жизни. Ведь такое чувство всякому, прежде всего, самому дорого. Для чего ж бы я стал омрачать его, чтобы лучшее время своей юности не оставило чистого воспоминания? Да ничего не поделаешь... Надо, значит, почаще помнить это! На столе против меня твоя карточка, моя любимая. Если бы ты чувствовала, как дорог и мил мне этот образ милой скромной девушки и как ясны его умные глазки! И всегда он был со мною в самые лучшие минуты, я видел его воплощение в тебе, когда ты бывала простой, искренней, любящей... Ей-богу, в самых заветных мечтах я создал его, и как глубоко мне хотелось всегда видеть тебя такою, чуждою кокетства, мелкого самолюбия, отделенной от толпы наших пошлых барышень!
Ты знаешь, как искренно я стремился всегда видеть тебя читающей, думающей, понимающей все хорошее и новое. Что же мне и говорить, как мне радостно твое последнее письмо!.. Ты просишь сообщить о Цебриковой. Я мало знаю про ее личную жизнь. Знаю, что она уже очень немолодая, некрасивая, высокая, худая женщина, знаю, что она всю жизнь положила на женский вопрос, была и развивалась исключительно в известных кружках... Письмо ее у меня было2, но куда-то пропало в Озерках. Сослана она очень милостиво -- в северные губернии, в Вологду, слышал... Статьи ее советую поискать в "Вестн<ике> Европы" -- за семидесятые и 80 годы. Помню, напр., ее прекрасную статью "Между двух огней", кажется, в "В<естнике> Е<вропы>" за 72 г.3 Фельетон ее я нашел между книгами Юлия, когда ездил в Озерки. Конечно, фельетон Скабичевского пред ее фельетоном -- только фельетон 4, в буквальном, в газетном смысле. Ты говоришь про Шопенгауэра5 и сама не понимаешь, почему его мысли тебе тоже нравятся! Я думаю, что только потому, что он -- ум глубокий и, видя в женщинах Бог знает что, отчасти и прав. Извращены, опошлены женщины ужасно, хотя из этой правды (она-то и действует) должно бы следовать только то, что пора же человечеству обдуматься и дать женщинам человеческое место. Но Шопенгауэр слеп в этом отношении.