Таковъ характеръ главнаго дѣйствующаго лица пьесы. Добролюбовъ въ своей статьѣ, по поводу Грозы, говоритъ, что самоубійствомъ Катерина выразила протестъ противъ "темнаго царства" старыхъ началъ. Но это несправедливо. Катерина сама болѣе, чѣмъ кто нибудь (слова Е. Макарова), переполнена вѣрованіями этого стараго міра и гораздо справедливѣе можетъ быть разсматриваема, какъ яркое олицетвореніе его бытовыхъ и религіозныхъ началъ. Самая основная и глубокая сторона ея внутреннихъ мученій -- это грѣховность ея любви, строгая религіозность ея натуры. Послѣднимъ опредѣляющимъ мотивомъ ея смерти точно также служитъ ея внезапно убитая любовь, а не тягость самодурства. Любовь приводитъ къ роковому концу далеко не въ одной области самодурства и въ ней далеко не чаще, чѣмъ въ другихъ. Общій законъ человѣческой природы таковъ, что сердце не можетъ ручаться за себя ни при какихъ обстоятельствахъ. Какъ бы ни были разумны люди и свободны ихъ убѣжденія, какъ бы далеко ни отогнали мы отъ себя старое зло насилія и неволи, пока будетъ живо въ человѣкѣ его сердце, будутъ продолжаться своею чередою нѣжныя идилліи и потрясающія драмы любви. Островскій, какъ художникъ, въ изображеніи Катерины оставался вѣренъ началамъ русской народности и человѣческой психологіи и былъ совершенно чуждъ тому сатирическому замыслу, который приписалъ ему талантливый критикъ, вопреки ясному содержанію драмы ". Если искать въ драмѣ протеста противъ злыхъ элементовъ "темнаго царства", то его скорѣе мы найдемъ въ личности Кулигина, который хотя и является однимъ воиномъ въ полѣ, тѣмъ не менѣе представляетъ собою силу, ибо этотъ человѣкъ руководится не одною лишь натурою, а всецѣло отдается идеѣ, поглащающей въ немъ все личное.
Драма "Гроза", по словамъ И. А. Гончарова, безспорно занимаетъ и, вѣроятно, долго будетъ занимать первое мѣсто по высокимъ классическимъ красотамъ... Прежде всего она поражаетъ смѣлостью созданія плана: увлеченіе нервной страстной женщины и борьба съ долгомъ, паденіе, раскаяніе, и тяжкое искупленіе вины,-- все это исполнено живѣйшаго драматическаго интереса и ведено съ необычайнымъ искусствомъ и знаніемъ сердца. Рядомъ съ этимъ авторъ создалъ другое типическое лицо, дѣвушку, падающую сознательно и безъ борьбы, на которую тупая строгость и абсолютный деспотизмъ того семейнаго и общественнаго быта, среди котораго она родилась и выросла, подѣйствовали, какъ и ожидать слѣдуетъ, превратно, т. е. повели ее веселымъ путемъ порока, съ единственнымъ, извлеченнымъ изъ даннаго воспитанія правиломъ: лишь бы все было шито да крыто. Мастерское сопоставленіе этихъ двухъ главныхъ лицъ въ драмѣ, развитіе ихъ натуръ, законченность характеровъ,-- одни давали бы произведенію Островскаго первое мѣсто въ драматической литературѣ.
Но сила таланта повела автора дальше. Въ той же драматической рамѣ улеглась широкая картина національнаго быта и нравовъ, съ безпримѣрною художественною полнотою и вѣрностью. Всякое лицо въ драмѣ есть типическій характеръ, выхваченный прямо изъ среды народной жизни, облитый яркимъ колоритомъ поэзіи и художественной отдѣлки, начиная съ богатой вдовы Кабановой, въ которой воплощенъ слѣпой, завѣщанный преданіями деспотизмъ, уродливое пониманіе долга и отсутствіе всякой человѣчности,-- до ханжи Ѳеклуши. Авторъ далъ цѣлый, разнообразный міръ живыхъ, существующихъ на каждомъ шагу личностей.
Языкъ дѣйствующихъ лицъ, какъ въ этой драмѣ, такъ и во всѣхъ произведеніяхъ Островскаго, давно всѣми оцѣненъ по достоинству, какъ языкъ художественно-вѣрный, взятый изъ дѣйствительности, какъ и самыя лица, имъ говорящія".
Творчество Островскаго, уже и въ первый періодъ его литературной дѣятельности, не ограничивалось исключительно воспроизведеніемъ типовъ въ одной лишь купеческой средѣ: онъ касался также и другихъ сферъ современной ему русской жизни, какъ, напримѣръ, міра чиновниковъ, изображая его съ свойственною ему полнотою и объективностью. Чиновничій міръ, съ его устарѣлыми и дикими понятіями на жизнь и службу, особенно типично и правдиво обрисовывается Островскимъ въ его комедіи "Доходное мѣсто " (1856 г.). Авторъ мастерски сопоставляетъ здѣсь двоякаго рода людей, два, такъ сказать, враждебныхъ лагеря: съ одной стороны -- чиновниковъ казнокрадовъ и взяточниковъ, людей плоти и матеріальной силы, чуждыхъ всего, что такъ или иначе связано съ общественной пользой; съ другой -- образованныхъ людей, людей духа, полныхъ возвышенныхъ стремленій, но не обладающихъ, къ сожалѣнію, ни силою воли, ни достаточною житейскою опытностью. Представителями первыхъ являются въ комедіи Вышневскій и Юсовъ, представителемъ вторыхъ -- Жадовъ, главный герой пьесы. "Чѣмъ является (слова Е. Утина) Вышневскій въ своей внутренней семейной жизни! Если бы ему дали волю, если бы ему попалась женщина, которая не имѣла бы рѣшительнаго характера и подчинялась ему, онъ сдѣлалъ бы изъ нея то же, что дѣлаютъ изъ своихъ женъ Большовы, Творцовы, Титы Титовичи; но ему попалась жена, которая противится ему, и онъ рѣшается на другое средство, еще, можетъ быть, болѣе отвратительное, чѣмъ страхъ: подкупъ. Ему не приходитъ въ голову, что женщина, для того чтобы любить человѣка, нуждается въ чемъ-нибудь иномъ, чѣмъ приказаніе или извѣстная сумма денегъ. Онъ считаетъ себя совершенно правымъ, говоря: "не для васъ ли я купилъ и отдѣлалъ великолѣпно этотъ домъ? не для васъ ли выстроилъ въ прошломъ году дачу? Чего у васъ мало? Я думаю, что ни у одной купчихи нѣтъ столько брильянтовъ, сколько у васъ"... И послѣ этого женщина имѣетъ дерзость не любить его. Какъ по этому одному уже видно, что въ его головѣ никогда не умѣстятся никакія человѣческія понятія о болѣе справедливыхъ отношеніяхъ между людьми!... Набросивъ одну или двѣ домашнія сцены, заставивъ высказать Вишневскаго его воззрѣнія на семейную жизнь, Островскій рисуетъ маститаго сановника, какъ общественнаго человѣка, точно также одной или двумя сценами, но которыхъ слишкомъ достаточно, чтобы составить себѣ ясное понятіе, какъ дошелъ подобный господинъ до богатства и почестей, до теплаго мѣста и извѣстнаго величія. Ему не нужно себя измѣнять, онъ вездѣ остается одинъ и тотъ же, какъ въ семейныхъ, такъ и въ общественныхъ отношеніяхъ: вездѣ мы видимъ надменнаго, наглядно, презирающаго все и всѣхъ, если только это "все и всѣхъ" стоитъ ниже его; онъ уважаетъ только силу, въ какой бы формѣ она ни выражалась, силу богатства, силу связи, силу чина, мѣста, положенія, даже силу лести, потому что онъ знаетъ по опыту, что лесть ведетъ ко всевозможнымъ почестямъ и ко всевозможнымъ карьерамъ. Что же касается до нравственной силы, то онъ ее искренно презираетъ, и въ эту минуту даже не подозрѣваетъ надобности съ ней бороться. Да какъ ему и не презирать ее, когда всѣ его правила жизни сводятся къ одному: "я какое дѣло обществу, на какіе доходы ты живешь, лишь бы жилъ прилично и велъ себя какъ слѣдуетъ порядочному человѣку", т. е. другими словами: "воруй, грабь, надувай, дѣлай что хочешь; только будь порядочнымъ человѣкомъ".
Акимъ Акимовичъ Юсовъ достойный помощникъ своего начальника Вишневскаго. Выйдя изъ бѣдной среды и воспитанный въ атмосферѣ присутственнаго мѣста, гдѣ ему приходилось, по его словамъ, сидѣть не на стулѣ, а на связкѣ бумагъ, писать не изъ чернильницы, а изъ помадной банки. Юсовъ мало-по-малу, путемъ происковъ и раболѣпства, достигъ довольно значительнаго мѣста и сдѣлался правою рукою своего начальника. Онъ ревностно преданъ службѣ, но подъ нею онъ, также какъ и Вышневскій, разумѣетъ служеніе лицамъ и своимъ личнымъ матеріальнымъ интересамъ. И. Юсовъ, стоически и неуклонно, преслѣдуя намѣченную имъ цѣль, достигаетъ ея осуществленія: у него четверка лошадей, три домика, пріобрѣтенные на имя жены въ отдаленной части города и т. п. блага. "Гордости во мнѣ нѣтъ-съ", говоритъ Юсовъ, "гордость ослѣпляетъ. Мнѣ хоть мужикъ... я съ нимъ, какъ съ своимъ братомъ... все равно ближній Въ службѣ однако онъ держится иныхъ взглядовъ: тамъ для него начальство безусловный авторитетъ, а мелкій чиновникъ ничтожество. Ненавистныхъ ему образованныхъ людей онъ называетъ верхоглядами и, наоборотъ, покровительствуетъ смиреннымъ и почтительнымъ чиновникамъ, чувствующимъ "трепетъ" передъ начальствомъ, какимъ является въ комедіи Бѣлогубовъ. Старый плутъ, и по своему умный, Юсовъ отлично сознаетъ грѣховность своихъ дѣяній, но успокаиваетъ себя ничтожною помощью бѣднымъ, а главное вѣрою въ судьбу, о которой говоритъ безпрестанно. Юсовъ преслѣдуетъ и ненавидитъ Жадова, онъ желаетъ уничтожить его и стереть съ лица земли зато, что Жадовъ не хочетъ "выйти въ люди" такъ, какъ вышелъ онъ, Юсовъ, т. е. не хочетъ быть на побѣгушкахъ, не хочетъ исправлять разныхъ комиссій: "и за водкой бѣгать, и за пирогами, и за квасомъ, кому съ похмелья", какъ все это дѣлалъ Юсовъ. Онъ ненавидитъ Жадова, какъ-то инстинктивно боится его и вмѣстѣ съ тѣмъ презираетъ его: "Что это за время такое!" восклицаетъ онъ. Что теперь на свѣтѣ дѣлается, глазамъ своимъ не повѣрить! Какъ жить на свѣтѣ! Мальчишки стали разговаривать! Кто разговариваетъ-то? Кто споритъ-то? Такъ ничтожество! Дунулъ на него, фу! вотъ я нѣтъ человѣка. Да еще съ кѣмъ споритъ-то!-- Съ геніемъ". Геній для него, разумѣется, Вышневскій.
Въ противоположность Вишневскимъ и юсовымъ авторъ въ лицѣ Жадова изображаетъ честнаго человѣка, открыто высказывающаго свои благородныя убѣжденія, и въ этомъ отношеніи у Жадова много сходнаго съ Чацкимъ въ "Горѣ отъ ума." Жадовъ съ негодованіемъ вооружается противъ того зла, и рѣшается пробить себѣ дорогу честнымъ трудомъ. Вопреки совѣту дядюшки, который говорилъ, что надо сначало нажить денегъ, а потомъ завести жену. Жадовъ женится на бѣдной и простой дѣвушкѣ Полинѣ, расчитывая на то, что образованіе, имъ полученное, дастъ ему возможность проводить безбѣдно семейную жизнь. У Жадова много вѣры въ святость всего честнаго, порывы его исполнены благородства, но, къ сожалѣнію, это только порывы, а не убѣжденія, вошедшія, такъ сказать, вплоть и кровь. Его стремленія пробудить умъ и совѣсть жены оказались тщетными: она не поняла возвышенныхъ мыслей и взглядовъ, которые дѣйствительно отзывались чѣмъ-то отвлеченнымъ, разсудочнымъ. Цѣли Полины были совсѣмъ другія: ей хотѣлось жить такъ, какъ "всѣ благородныя дамы живутъ," пользоваться удовольствіями и развлеченіями, которыя обязанъ, по ея мнѣнію доставлять ей мужъ. Жадовъ рѣшительно не имѣлъ средствъ для подобной жизни. Полина же, настроенная внушеніями матери и сестры, настоятельно требуетъ, чтобы мужъ, бросилъ мечтанія, которыя- по ея понятію, есть бредъ сумасшедшаго, шелъ къ дядѣ просить доходнаго мѣста. И вотъ молодой человѣкъ, такъ горячо возстававшій противъ неправды, противъ взяточниковъ и казнокрадовъ, теперь принужденъ идти къ нимъ же кланяться и просить доходнаго мѣста. Здѣсь авторъ какъ бы развѣнчиваетъ своего героя, показывая намъ его полное незнаніе жизни, его безхарактерность и печальную слабость воли. Понятно, что, поступокъ Жадова возбуждаетъ въ Вышневскомъ чувство негодованія и даже презрѣнія ко всему молодому поколѣнію. "Вотъ они герои-то (говоритъ онъ съ хохотомъ)! Молодой человѣкъ, который кричалъ на всѣхъ перекресткахъ про взяточниковъ, говорилъ о какомъ-то новомъ поколѣніи, идетъ къ намъ же просить доходнаго мѣста, чтобъ брать взятки! Хорошо новое поколѣніе! Я васъ глубоко ненавидѣлъ... я васъ боялся. Да, не шутя. И что же оказывается? Вы честные до тѣхъ поръ, пока не выдохлись уроки, которые вамъ долбили въ голову; честные только до первой встрѣчи съ нуждой! Ну обрадовалъ ты меня, нечего сказать!.. Нѣтъ вы не стоите ненависти,-- я васъ презираю!" Такимъ образомъ, Жадовъ, какъ онъ самъ говоритъ въ послѣднемъ дѣйствіи: "споткнулся". "Были люди, безъ сомнѣнія (слова Е. Утипа), не падавшіе и не спотыкавшіеся, какъ Жадовъ, но эти люди были исключительныя явленія, до которыхъ драматургу мало дѣла, если онъ хочетъ рисовать общій типъ, жизнь какъ она есть, не измѣняя главному условію искусства -- правдѣ; а правда эта именно и требовала, чтобы Жадовъ споткнулся, потому что иначе его нужно было бы вывести въ иной средѣ, окружить его другими условіями... Большое достоинство и большой талантъ Островскаго, какъ нельзя лучше видны на этой комедіи: правдивое чутье, истина, живущая въ немъ и постоянно подсказывающая ему, не допустила его сдѣлать изъ Жадова ходульнаго героя, возбуждающаго только отвращеніе. Съ самаго начала, съ первыхъ словъ Жадова, мы видимъ, что это но герой, не исключительный человѣкъ, что его убѣжденія только наружныя, внѣшнія, хотя и высказываются имъ совершенно искренно... Паденіе совершилось, и намъ не нужно быстраго возстановленія Жадова, какое сдѣлалъ Островскій въ концѣ пятаго акта, чтобы по прежнему относиться къ Жадову съ полнымъ сочувствіемъ. Къ Жадову нельзя относиться безъ сочувствія, потому что нельзя подвергнуть сомнѣнію искренность его вѣры въ святыя начала правды и честности. Его паденіе не вызываетъ злобы, а только одно сожалѣніе... Жадовъ симпатиченъ, потому что всѣ его стремленія, вѣрованія, желанія благородны до конца; въ немъ нѣтъ ничего фальшиваго, неискренняго, онъ не падаетъ смѣясь надъ тѣми, которые борются, нѣтъ, онъ завидуетъ, имъ, онъ страдаетъ, онъ самъ борется, онъ мучается съ разорваннымъ отъ боли сердцемъ, почти съ презрѣніемъ къ самому себѣ, онъ идетъ просить доходнаго мѣста, какъ люди идутъ на смертную казнь. Если онъ не остановился на краю пропасти и скользнулъ въ смрадную яму, то не потому, чтобы въ немъ не было желанія, охоты удержаться, а потому, чтобы удержаться и не пасть, для этого нуженъ былъ сильный исключительный характеръ, сильная исключительная натура, какой не бываетъ у обыкновенныхъ смертныхъ".
Къ первому же періоду дѣятельности Островскаго относятся нѣсколько комедій и сценъ, въ которыхъ онъ изображаетъ чиновничій міръ въ его сношеніяхъ съ міромъ купеческимъ. Таковы его пьесы: "Въ чужомъ пиру похмелье" (1856 г.) и "Тяжелые дни", въ которыхъ главный герой одинъ и тоже же -- самодуръ купецъ Титъ Титычъ Брусковъ. Въ первой пьесѣ, въ словахъ квартирной хозяйки, опредѣляется впервые понятіе о самодурѣ. "Самодуръ," говоритъ она, "это называется, коли человѣкъ никого не слушаетъ, ты ему хоть колъ на головѣ теши, а онъ все свое. Топнетъ ногой, скажетъ: кто я! Тутъ уже всѣ домашніе ему въ ноги должны, такъ и лежать, а то бѣда." Самодурство Титъ Титыча особенно хорошо выражается въ его отношеніяхъ къ домашнимъ: жена не можетъ пикнуть передъ нимъ; сына Андрюшу онъ хочетъ непремѣнно женить насильно и для этого возитъ его по Москвѣ смотрѣть невѣстъ. Титу Титовичу не нравится стремленіе Андрюши къ ученью; онъ запрещаетъ ему учиться на скрипкѣ и ходить въ театръ; "съ твоимъ ли рыломъ," говоритъ онъ, "такія нѣжности разводить." Но при всемъ невѣжествѣ и самодурствѣ Брусковъ порой способенъ, подъ вліяніемъ обстоятельствъ, быть въ извѣстной степени великодушнымъ; онъ напримѣръ, преклоняется передъ безкорыстіемъ учителя Иванова, снося даже оскорбленія отъ него, и въ концѣ концовъ приказываетъ Андрюшѣ ѣхать къ Иванову и просить на колѣняхъ руки его дочери. Въ "Тяоюелыхъ дняхъ", помимо безобразій въ средѣ самодуровъ, авторъ осмѣиваетъ также и "благородныхъ" людей въ родѣ Василиска Перцова, который, для добыванія средствъ, вступаетъ въ кругъ людей, подобныхъ Титу Титовичу, охотно позволяетъ себя побить и потомъ взыскиваетъ за безчестіе. Въ пьесѣ превосходно изображается невѣжественность той среды, въ которой весьма возможны дѣянія людей, подобныхъ Перцову. Досужевъ, устраивающій судьбу Андрея Титыча, характеризуетъ эту среду, называя ее пучиной, гдѣ, говоритъ онъ, "дни раздѣляются на легкіе и тяжелые; гдѣ люди твердо убѣждены, что земля стоитъ на трехъ рыбахъ, и что, по послѣднимъ извѣстіямъ, кажется, одна начинаетъ шевелиться: значитъ плохо дѣло; гдѣ есть астрономы, которые наблюдаютъ за кометами и разсматриваютъ двухъ человѣкъ на лунѣ: гдѣ своя политика и тоже получаются депеши, но только все больше изъ бѣлой арапіи и странъ, къ ней прилежащихъ." Весьма забавенъ въ этомъ отношеніи и глубоко вѣрно задуманный разговоръ двухъ купчихъ съ старымъ подъячимъ о "мудреныхъ словахъ." "Вотъ я еще мудреныхъ словъ боюсь", говоритъ Настасья Панкратьевна.
Мудровъ. Да, есть слова, есть-съ. Въ нихъ, сударыня, таинственный смыслъ сокрытъ, и сокрытъ такъ глубоко, что слабому уму-съ...
Настасья Панкратьевна. Вотъ этихъ то словъ я, должно быть, и боюсь. Богъ его знаетъ, что оно значитъ, а слушать то страшно.