Катерина. Не хочу я такъ, да и что хорошаго! Ужь я лучше буду терпѣть, пока терпится.
Варвара. А не стерпится, что-жъ ты сдѣлаешь?
Материна. Что я сдѣлаю?
Варвара. Да, что сдѣлаешь?
Материна. Что мнѣ только захочется, то и сдѣлаю.
Варвара. Сдѣлай попробуй, такъ тебя здѣсь заѣдятъ.
Материна. А что мнѣ! Я уйду, да и была такова.
Варвара. Куда ты уйдешь? Ты мужняя жена.
Материна. Эхъ, Варя, не знаешь ты моего характеру. Конечно, не дай Богъ этому случиться, а ужъ коли очень мнѣ здѣсь опостылитъ, такъ не удержать меня никакой силой. Въ окно выброшусь, въ Волгу кинусь. Не хочу здѣсь жить, такъ не стану, хоть ты меня рѣжь.
Катерина вышла замужъ, будучи еще почти ребенкомъ; она не любила Тихона, да, можетъ быть, и не понимала вовсе этого чувства. Очутившись въ новой обстановкѣ, Катерина не могла найти въ ней ничего утѣшительнаго для себя, сердце же ея искало искренней и глубокой любви, къ которой рѣшительно былъ неспособенъ ея забитый матерью мужъ. Она влюбляется въ другого молодого человѣка, въ Бориса Григорьевича, но, будучи вѣрна нравственнымъ законамъ окружающаго ее быта, признаетъ это чувство грѣхомъ. Съ этого момента въ ея душѣ поднимается глубокая внутренняя борьба. У нея является желаніе избавиться отъ грѣха и быть вѣрной женой: она ищетъ опоры въ мужѣ, проситъ его взять ее съ собой въ Москву, наконецъ, когда тотъ отказывается, умоляетъ его взять съ нея какую-нибудь страшную клятву, чтобы успокоить ея душу. Тихонъ однако остается хладнокровнымъ и безучастнымъ къ мольбамъ жены, занятый исключительно одною мыслью -- поскорѣе уѣхать и пожить на свободѣ. Свекровь ѣстъ поѣдомъ Катерину, и въ ней Катерина, конечно, тоже не могла найти никакой нравственной опоры. По отъѣздѣ Тихона, оставшись одна, Катерина задумчиво говоритъ: "Ну теперь тишина у насъ въ домѣ воцарилась! Ахъ, какая скука! Хоть бы дѣти чьи-нибудь! Эко горе! Дѣтокъ то у меня нѣтъ, все бы я сидѣла съ ними да забавляла ихъ. Люблю очень съ дѣтьми разговаривать -- ангелы вѣдь это". У нея является мысль взять чужихъ дѣтей; но мысль эта, конечно, не могла осуществиться, такъ какъ Кабаниха рѣшительно не позволила бы брать къ себѣ въ домъ пріемышей. Предоставленная самой себѣ, не находя ни въ комъ сочувствія, Катерина предается своему чувству къ Борису и, подъ вліяніемъ уговоровъ Варвары, назначаетъ ему свиданіе. Но и во время свиданія она все таки испытываетъ тяжелую внутреннюю борьбу, предавшись чувству любви, она въ то же время сознаетъ его грѣховность, называетъ Бориса своимъ врагомъ и даже высказываетъ желаніе умереть. Въ противоположность Варварѣ, которая говоритъ, что можно дѣлать все, что хочешь лишь было бы это шито-крыто, Катерина, какъ натура въ высшей степени правдивая, не въ состояніи прибѣгнуть къ обману, всегда господствующему тамъ, гдѣ жизнь основана на страхѣ, на угнетеніи слабыхъ сильными. И вотъ, когда Тихонъ возвратился, Катерина дѣлается сама не своя: она вся дрожитъ, мечется по дому, точно чего ищетъ, не смѣетъ глазъ поднять на мужа и наконецъ, испуганная словами сумасшедшей барыни, раскатами грома и картиной геенны огненной и убѣжденная, что все это угрозы наказанія за нарушеніе ею супружеской вѣрности, при свекрови и при всемъ народѣ бросается къ мужу и сознается въ своемъ проступкѣ. Понятно, что если бы Кабаниха и другіе простили Катерину, то она съумѣла бы подавить въ себѣ личные порывы и навсегда привязалась бы къ мужу; но вмѣсто прощенія ее встрѣтили побои со стороны мужа и злобные укоры свекрови. Не въ силахъ будучи выносить ежеминутныхъ упрековъ, Катерина въ какомъ-то забытьи уходитъ изъ дома и, встрѣтившись снова съ Борисомъ, который долженъ уѣзжать въ Сибирь, умоляетъ его взять ее съ собой; но и Борисъ, какъ прежде Тихонъ, отказываетъ ей. Лишившись послѣдней опоры, всѣми оставленная, Катерина, наконецъ, рѣшается покинуть навсегда тотъ міръ, гдѣ она не нашла себѣ не только сочувствія, но и обыкновенной терпимости: она бросается въ Волгу. Внутреннее состояніе Катерины передъ этимъ рѣшительнымъ шагомъ прекрасно изображено поэтомъ въ слѣд. послѣднемъ ея монологѣ: "Куда теперь? Домой идти? Нѣтъ, мнѣ что домой, что въ могилу -- все равно. Да, что домой, что въ могилу! что въ могилу! Въ могилѣ лучше... Подъ деревцомъ могилушка... какъ хорошо! Солнышко ее грѣетъ, дождичкомъ ее мочетъ... весной на ней травка выростетъ, мягкая такая... птицы прилетятъ на дерево, будутъ пѣть, дѣтей выведутъ, цвѣточки расцвѣтутъ: желтенькіе, красненькіе, голубенькіе... всякіе (задумывается), всякіе... Такъ тихо! такъ хорошо! Мнѣ какъ будто легче! А объ жизни и думать не хочется. Опять жить? Нѣтъ, нѣтъ, не надо... не хорошо! И люди мнѣ противны, и домъ мнѣ противенъ, и стѣны противны. Не пойду туда! Нѣтъ, нѣтъ непойду! Придешь къ нимъ, они ходятъ, говорятъ, а на что мнѣ это? Ахъ, темно стало! И опять поютъ гдѣ-то! Что поютъ? Не разберешь... Умереть бы теперь... Что поютъ? Все равно, что смерть придетъ, что сама... а жить нельзя! Грѣхъ! Молиться не будутъ? Кто любитъ, тотъ будетъ молиться... Руки крестѣна крестъ складываютъ... въ гробу! Да, такъ... я вспомнила. А поймаютъ меня, да воротятъ домой насильно... Ахъ, скорѣй, скорѣй. (Подходитъ къ берегу. Громко). Другъ мой. Радость моя! Прощай!" (Уходитъ).