Русаковъ. Право, такъ. А то за что насъ любить-то?
Вихоревъ. За добрую душу.
Русаковъ. Такъ-ли полно?
Вихоревъ. Я не понимаю, Максимъ Ѳедотычъ: у насъ какой-то странный разговоръ происходитъ.
Русаковъ. Не дѣло вы говорите. Вы люди благородные, ищите себѣ барышень воспитанныхъ, а ужъ нашихъ то дуръ оставьте намъ: мы своимъ-то найдемъ жениховъ какихъ-нибудь дешевенькихъ.
Вихоревъ. Однако, неужели-же вы своей дочери не желаете добра, что не хотите отдать ее за человѣка благороднаго и притомъ такого, который ее любитъ?
Русаковъ. Оттого и не отдамъ, что желаю добра; а вы какъ думали? Я худа, что-ль, ей желаю? Ну, какая она барышня, посудите, отецъ: жила здѣсь въ четырехъ стѣнахъ, свѣту не видала. А купцу то она будетъ жена хорошая, будетъ хозяйничать, да дѣтей няньчить.
Вихоревъ. Но, Максимъ Ѳедотычъ, я ее люблю.
Русаковъ. Эхъ! (Махнувъ рукой отворачивается).
Вихоревъ. Я васъ увѣряю, что люблю Авдотью Максимовну до безумія.