Основная идея комедіи " Бѣдность не порокъ " выражена авторомъ въ превосходно обрисованномъ типѣ бѣдняка Любима Торцова, брата Гордѣя Карпыча. Воспитанный въ одинаковыхъ съ братомъ условіяхъ, промотавшійся и спившійся подъ вліяніемъ безшабашнаго разгула, Любимъ, однако, сохранилъ въ душѣ своей много человѣческихъ чувствъ, которыя не допустили его дойти до преступленія, или сдѣлаться такимъ, какимъ является въ комедіи Африканъ Савичъ Коршуновъ. Среди безпутной жизни, среди дурныхъ привычекъ, Любимъ Торцовъ съумѣлъ сохранить въ душѣ достаточно энергіи и нравственности, чтобы выступить на защиту своей племянницы изъ желанія устроить ея счастье и жить самому не такъ, какъ хочется, а какъ Богъ велитъ. Въ этой защитѣ сказались и умъ и сердце Любима. Сначала онъ съ благородною прямотою обличаетъ Коршунова въ его продѣлкахъ, разсчитывая, что послѣдній, обнаруживъ недовольство, возбудитъ гнѣвъ самодура брата, я такимъ образомъ произойдетъ разрывъ. Такъ оно и происходитъ: разгнѣванный Коршуновъ отказывается отъ невѣсты и оставляетъ домъ Гордѣя Карпыча. Прогнавъ Коршунова, Любимъ проситъ брата устроить счастье дочери и Мити, но тутъ прибѣгаетъ уже не къ обличенію, а къ голосу человѣческой совѣсти, къ голосу правды, убѣжденный, что въ душѣ брата не исчезла безслѣдно искра Божія, присущая даже преступному человѣку. "Человѣкъ ты или звѣрь? говоритъ онъ брату, падая на колѣни. "Пожалѣй ты и Любима Торцова! Братъ, отдай Любушку за Митю -- онъ мнѣ уголъ дастъ (Гордѣй Карпычъ, какъ извѣстно, отказался дать пріютъ брату). Назябся ужъ я, наголодался. Лѣта мои прошли, тяжело ужъ мнѣ паясничать на морозѣ-то изъ-за куска хлѣба; хоть подъ старость-то честно пожить. Вѣдь я народъ обманывалъ; просилъ милостыню, а самъ пропивалъ. Мнѣ работишку дадутъ; у меня будетъ свой горшокъ щей. Тогда-то я Бога возблагодарю. Братъ! и моя слеза до неба дойдетъ. Что онъ бѣденъ-то! Эхъ, кабы я бѣденъ былъ, я бы человѣкъ былъ. Бѣдность не порокъ". Мы уже сказали, какъ подѣйствовали эти слова на тщеславнаго Гордѣя Еарпыча. Любимъ Торцовъ, справедливо говоритъ Апполонъ Григорьевъ, возбуждаетъ глубокое сочувствіе не протестомъ своимъ противъ самодурства, а могучестью натуры, соединенной съ высокимъ сознаніемъ долга, съ чувствомъ человѣческаго достоинства, уцѣлѣвшими и въ грязи, глубиною своего раскаянія, искреннею жаждою жить честно, по Божески, по людски".
Изъ комедіи " Бѣдность не порокъ " видно, что Островскаго поразило (слова Эдельсона) то зло, которое нерѣдко встрѣчается въ купеческомъ быту. Это фальшивая цивилизація, подражаніе внѣшнимъ формамъ и привычкамъ образованнаго класса, въ свою очередь заимствованнымъ, разорившее и погубившее уже не мало людей. Зло это происходитъ преимущественно отъ свойственной и болѣе или менѣе всѣмъ людямъ наклонности казаться выше своего состоянія и общественнаго положенія и производить хоть чѣмъ-нибудь впечатлѣніе на себя подобныхъ; распространяется отъ заподозрѣнной довѣренности въ правотѣ и достоинствѣ старыхъ обычаевъ, отъ заманчиваго лоска и блеска жизни и привычекъ образованнаго класса. Изображеніе такого рода зла въ купеческомъ быту составляетъ предметъ комедіи Островскаго. Въ противуположной сторонѣ видится ему въ томъ же быту благодушная, простая, крѣпко связанная съ родными преданіями и обычаями жизнь и все сочувствіе его, при столкновеніи такихъ двухъ враждебныхъ началъ, естественно, склоняется на сторону послѣдняго".
Разбирая предыдущія сочиненія Островскаго, мы видѣли, что главными мотивами ихъ является не только самодурство, но и вообще живое воспроизведеніе тѣхъ бытовыхъ началъ, которыя сохранились въ русской жизни, какъ наслѣдіе старины. Эти же мотивы составляютъ основу и драмы "Гроза", но они представлены здѣсь гораздо полнѣе и рельефнѣе, въ особенности самодурство, которое является въ драмѣ въ болѣе отвратительномъ и ужасающемъ видѣ. Дѣйствіе драмы происходитъ въ уѣздномъ городѣ Калиновѣ, въ прекрасной мѣстности на берегу Волги. Изъ словъ Кулигина, одного изъ дѣйствующихъ лицъ Грозы, мы узнаемъ, каковы нравы, господствовавшіе среди купечества этого города. "Жестокіе нравы, сударь (говоритъ онъ Борису) въ нашемъ городѣ, жестокіе! У кого деньги, сударь, тотъ старается бѣднаго закабалить, чтобы на его труды даровые еще больше денегъ наживать... Торговлю другъ у друга подрываютъ, и не столько изъ корысти, сколько изъ зависти". Та же дикость нравовъ господствуетъ и въ семейной жизни этого городка. Живутъ здѣсь всѣ въ заперти; но запираются, но словамъ Кулигина, не отъ воровъ, а для того чтобы люди не видали, какъ они своихъ домашнихъ ѣдятъ поѣдомъ, да семью тиранятъ". Невѣжество, царящее среди обывателей Калинова, по своей дикости, пожалуй, превосходитъ то, которое существовало въ семьѣ Простаковыхъ, изображенныхъ въ комедіи "Недоросль Когда Кулигинъ предлагаетъ устроить громоотводъ, купецъ Дикой, твердо убѣжденный, что гроза посылается въ наказаніе, начинаетъ кричать на самоучку-механика, называетъ его разбойникомъ; когда же онъ въ свое оправданіе приводитъ стихи Державина, то расходившійся самодуръ грозитъ отправить его за эти слова къ городничему. Свѣдѣнія и понятія обыватели городка получаютъ отъ странницъ, въ родѣ изображенной въ драмѣ Ѳеклуши, которая сообщаетъ имъ, что есть страны, гдѣ нѣтъ православныхъ царей, а правятъ землей два салтана,-- одинъ салтанъ Махнутъ-турецкій, а другой салтанъ -- Махнутъ-персидскій, что есть еще земля, гдѣ всѣ люди съ песьими головами. Само собою разумѣется, что невѣжественность подобныхъ просвѣтителей должна была отразиться и на дикости понятій обывателя: онъ, напримѣръ, серьезно думаетъ, что Литва съ неба къ намъ упала, и что гдѣ былъ какой бой съ нею, тамъ для памяти курганы насыпаны.
Главными представителями дикости, невѣжества и жестокости въ обращеніи съ людьми, являются въ драмѣ двѣ превосходно обрисованныя личности: купецъ Дикой и Кабаниха. Въ личности Дикого Островскій далъ намъ полное олицетвореніе самодурства съ его, можно сказать, чудовищною грубостью и дикостью. Эгоистъ въ самомъ дурномъ значенія этого слова, Дикой не только не обращаетъ вниманія на положеніе зависимыхъ отъ него людей, но и не прочь обсчитывать ихъ, ради своей наживы. Когда городничій заикнулся было на счетъ жалобъ мужиковъ, то Дикой наивно отвѣтилъ: "Стоитъ ли ваше высокоблагородіе, намъ съ вами о такихъ пустякахъ разговаривать! Много у меня въ годъ-то мужиковъ перебываетъ; вы то поймите, не доплачу я имъ по какой-нибудь копѣйкѣ на человѣка, у меня изъ этого тысячи составляются, такъ оно мнѣ и хорошо". Самодурство Дикого особенно рѣзко выражается въ томъ, что его отношенія къ людямъ и сужденія о нихъ не имѣютъ никакого основанія, кромѣ личнаго произвола и необузданности. Онъ, напримѣръ, называетъ бѣднаго мѣщапина Кулигина воромъ и сердится на его обиду. "Хочу", говоритъ онъ, "такъ думать о тебѣ, такъ и думаю. Для другихъ ты честный человѣкъ, а я думаю, что ты разбойникъ, вотъ и все... Говорю, что разбойникъ, и конецъ! Что-жъ ты судиться что-ли со мной будешь? Такъ ты знай, что ты червякъ. Хочу -- помилую, хочу -- раздавлю". Жадный до денегъ, Дикой любитъ получать, а не отдавать ихъ другимъ, хотя бы и за дѣло. "Что-жъ ты мнѣ прикажешь (сознается онъ Кабанихѣ) съ собою дѣлать?.. Вѣдь ужъ знаю я, что надо отдать, а все добромъ не могу. Другъ ты мнѣ, и я тебѣ долженъ отдать, а приди ты у меня просить -- обругаю. Я отдамъ, отдамъ, а обругаю. Потому только и заикнись мнѣ о деньгахъ, у меня всю нутренную разжигать станетъ; всю нутренную вотъ разжигаетъ, да и только; ну и въ тѣ поры ни за что обругаю человѣка". Такимъ образомъ, Дикой, если ему приходится отдавать деньги, приходитъ въ раздраженіе, ругается, ибо онъ "принимаетъ это какъ несчастіе, наказаніе, въ родѣ пожара, наводненія, а не какъ должную, законную расплату за то, что для него дѣлаютъ другіе". Правда, Дикому пришлось, какъ онъ самъ объ этомъ разсказываетъ, поклониться въ ноги мужику, котораго онъ изругалъ, собираясь къ исповѣди; но это уваженіе къ закону чисто внѣшнее: пройдетъ время говѣнья, и всякому мужику опять будетъ плохо отъ самодура.
Требованія и дѣйствія Дикого основаны, такимъ образомъ, на одномъ лишь личномъ произволѣ. Нѣчто иное мы видимъ въ характерѣ Кабанихи: преобладающимъ свойствомъ ея натуры является деспотизмъ, нѣсколько отличающійся отъ простого самодурства. Дѣйствительно, требованія Кабанихи вызываются не личнымъ ея произволомъ, а имѣютъ основаніемъ вѣру въ непогрѣшимость и святость тѣхъ принциповъ и понятій, которые господствовали въ старину, будучи соединены тогда въ отдѣльный нравственно-житейскій кодексъ, подъ именемъ "Домостроя", и которымъ, по ея искреннему убѣжденію, должны слѣдовать люди въ своихъ дѣяніяхъ. Слѣпо вѣруя въ домостроевскія понятія о почитаніи родителей дѣтьми, объ отношеніи жены къ мужу, Кабаниха требуетъ, чтобы дѣти не имѣли своей воли, чтобы жена боялась мужа, была его рабою. Ее возмущаетъ, что молодое поколѣніе нарушаетъ и забываетъ обычаи старины: провожая сына Тихона въ дорогу, она осуждаетъ его зато, что онъ ей въ ноги не кланяется, что не умѣетъ приказывать женѣ, какъ она должна жить безъ него, укоряетъ невѣстку Катерину въ томъ, что та, проводивши мужа, не воетъ и не лежитъ на крыльцѣ, чтобы показать свою любовь. Проводы сына вызываютъ въ душѣ Кабанихи грустныя размышленія. "Молодость-то что значитъ (говоритъ она)! Смѣшно смотрѣть то даже на нихъ! Кабы не свои, насмѣялась бы досыта: ничего-то не знаютъ, никакого порядка. Проститься-то путемъ не умѣютъ. Хорошо еще, у кого въ домѣ старшіе есть, ими домъ-то и держится, пока живы. А, вѣдь, тоже, глупые, на свою волю хотятъ, а выйдутъ на волю то, такъ и путаются на покоръ да смѣхъ добрымъ людямъ. Конечно, кто и пожалѣетъ, а больше все смѣются. Да не смѣяться-то нельзя; гостей позовутъ, посадить не умѣютъ, да еще, гляди, позабудутъ кого изъ родныхъ. Смѣхъ да и только. Такъ-то вотъ старица-то и выводится. Въ другой домъ и взойти-то не хочется. А и взойдешь-то, такъ плюнешь, да вонъ скорѣе. Что будетъ, какъ старики перемрутъ, какъ будетъ свѣтъ стоять, ужъ и не знаю. Ну, да ужъ хоть то хорошо, что не увижу ничего". Но вѣра Кабанихи въ принципы старины соединены въ ней съ изумительною суровостью и безпощадностью: она точитъ сына, какъ ржа желѣзо зато, что онъ любитъ жену больше чѣмъ мать, что онъ будто бы хочетъ жить по своей волѣ. Вотъ напримѣръ, сцена изъ перваго дѣйствія, прекрасно обрисовывающая эти качества Кабанихи.
Кабанова. Если родительница, что когда обидное, по вашей гордости, скажетъ, такъ, я думаю, можно бы перенести! А, какъ ты думаешь?
Кабановъ. Да когда же я, маменька, не переносилъ отъ васъ!
Кабанова. Мать стара, глупа; ну, а вы молодые люди, умные, не должны съ насъ, дураковъ, и взыскивать.
Кабановъ (вздыхая). Ахъ, ты, Господи! Да смѣемъ ли мы, маменька, подумать!
Кабанова. Вѣдь отъ любви родители и строги то къ вамъ бываютъ, отъ любви васъ и бранятъ-то, все думаютъ добру научить. Ну, а это нынче не нравится. И пойдутъ дѣтки-то по людямъ славитъ, что мать ворчунья, что мать проходу не даетъ, со свѣту сживаетъ. А, сохрани Господи, какимъ нибудь словомъ снохѣ не угодить, ну и пошелъ разговоръ, что свекровь заѣла совсѣмъ.