Жутко было слушать его... До сихъ поръ изъ моей памяти не можетъ изгладиться два эпизода въ его разсказѣ. Оба они относятся къ послѣднимъ минутамъ жизни Іоллоса.
Первый разсказъ былъ о томъ, какъ въ "чайной" сидитъ охранникъ Казанцевъ съ Федоровымъ и даетъ послѣднія ему инструкціи, какъ вѣрнѣе убить Іоллоса.
Другой эпизодъ -- это встрѣча Іоллоса съ его убійцей близъ редакціи "Русскихъ Вѣдомостей". въ рукахъ котораго былъ револьверъ, полученный имъ изъ московскаго охраннаго отдѣленія.
Іоллосъ шелъ задумчивымъ, и не обращалъ вниманія на то, что вокругъ него происходило. Федоровь -- отъ него въ 3-4 шагахъ, стоитъ прямо противъ него и смотритъ ему прямо въ глаза. Онъ стрѣляетъ Іоллосу прямо въ лицо, губу и голову. Іоллосъ нѣсколько мгновеній какъ бы продолжаетъ стоять противъ него, но у него на лицѣ уже зіяетъ какая то черная яма... Затѣмъ онъ какъ снопъ падаетъ къ ногамъ своего убійцы.
Убійца поспѣшно скрывается, скоро оказывается въ объятіяхъ охранника Казанцева, его поздравляютъ, благодарятъ и осыпаютъ поцѣлуями.
Когда кончился допросъ Федорова, онъ ушелъ. Насъ оставалось трое: членъ Гос. Думы, петроградскій присяжный повѣренный и я. Присяжный повѣренный сказалъ мнѣ:
-- Могъ ли я думать, что я когда нибудь буду въ такой обстановкѣ выслушивать разсказъ объ убійствѣ моего лучшаго друга -- отъ самого его убійцы! Я устроилъ Федорова въ Парижѣ неподалеку отъ себя и далъ ему возможность приготовиться къ отъѣзду въ Россію и выждать удобное время. Прошло нѣсколько мѣсяцевъ, Федоровъ не поѣхалъ съ Россію, но я ни разу не дѣлалъ никакой попытки ускоритъ его отъѣздъ. Для меня было ясно, что его поѣздка съ Россію должна была быть имъ сдѣлана вполнѣ добровольно или ее не нужно было дѣлать совсѣмъ.
За это время нашлись люди, которые убѣдили Федорова не ѣхать въ Россію, и убѣдили его въ этомъ потому, что сами были увѣрены, что я ошибаюсь, что судъ въ Россіи будетъ при закрытыхъ дверяхъ, и нельзя будетъ пролить полнаго свѣта на дѣло Іоллоса, что, кромѣ очень тяжелыхъ послѣдствій для самаго Федорова, не можетъ получиться никакихъ результатовъ отъ его поѣздки въ Россію и т. д., и т. д. Мои возраженія противъ этихъ соображеній не поколебали тѣхъ, кто вліялъ на Федорова.
Однажды Федоровъ пришелъ ко мнѣ и заявилъ, что онъ рѣшилъ подчиниться тому, что отъ него требовали мои противники и я этому ѣхать въ Россію, такъ какъ я предлагаю ему, онъ не хочетъ. На это я отвѣтилъ Федорову, что помогать ему ѣхать въ Россію нелегально, какъ онъ хочетъ и какъ ему совѣтуютъ нѣкоторыя лица, я не считаю для себя и политически и нравственно допустимымъ. Я ему сто разъ повторилъ, что по моему мнѣнію, онъ послѣ убійства Іоллоса не имѣетъ права принимать когда-либо и какое-либо участіе въ революціонномъ движеніи.
Федоровъ, конечно, не услышалъ отъ меня ни упрековъ, ни наставленія непремѣнно ѣхать въ Россію. Я даже обрадовался, что онъ рѣшилъ не ѣхать въ Россію, потому что у меня не было увѣренности, что у него хватитъ характера вынести всѣ предстоящія ему испытанія. Мнѣ хотѣлось ему сказать: "сынъ, несчастный! Постарайся, чтобы забыли всѣ твое имя!"