Необходимость присоединения чувства национальности к благочестию религиозному весьма рано пробудилась у нас; уже у Нестора в похвале Ольге: мы же рц ѣ мъ къ ней: радуйся, руское познанье къ богу; начатокъ примиреныо быхомъ. Си первое вниде в царство небесное отъ Руси, аю бо хвалятъ рустие сынове, аки началницю, ибо по смерти моляше бога за Русь. Припомнить Даниила Паломника, затеплившего свечу перед гробом господним ото всей земли Русской. Во Пскове и Новгороде через вече и вечевой или вечный колокол, висевший при главном городском соборе, понятие о городе и быте общественном так тесно связано было с чувством религиозным, что вместо Пскова говаривали Св. Троица, вместо Новгорода св. София: не учалъ добрахот ѣ ти живоначальной Троицы и мужемъ псковичѣмъ (Пек. лет., 175), т. е. Пскову; да государь нашъ хочетъ побывать на поклонъ къ Троицы во Псковъ (Пек. лет., 177), т. е. просто приехать во Псков. Впрочем, и Афанасий Никитин пишет: поидохъ отъ святого Спаса златоверхого (Соф. вр., II, 145) вм. изъ Твери. Этим объясняется обычная форма речей Мстислава к новгородцам и национальное, не только религиозное, но и политическое значение упоминаемой в них св. Софии, напр. (1218 г.): съзва Мьстиславъ в ѣ цѣ, на Ярославль дворъ, рече: кланяюся свят ѣ й Софш и гробу отця моего, и вамъ, хоцю поискати Галиця, а васъ не забуду; дай богъ леци у отця у свят ѣ и Софш (Новг. лет., 36). Вечевой колокол был символом соединения православия с старинным бытом и порядком общественным: и генваря в 13 день спустиша колоколъ в ѣ чной у Святыя Троица, и начата псковичи, на колоколъ смотря, плакати по своей старин ѣ и по своей воли -- так описывает Пек. лет. (178) конечное падение псковской самобытности. Песнь о колоколе, подобная Lіed von der Glocke Шиллера, имела бы глубокое значение в Пскове и Новгороде.
Некоторые иносказания или притчи в речах наших предков объясняются религиозными обрядами; так, напр., Лев говорит Владимиру через посла: а бы ты, братъ мой, не изгасилъ св ѣ чѣ кадъ гробомъ стръя своего и братьи своей, а бы, далъ городъ свой Берестш, то бы твоя св ѣ ща была. Володимеръ же б ѣ разумѣя притчѣ и темно слово (Ипатьевск. лет., 218).
Христианское благочестие наших предков выразилось многими обычными выражениями, из коих некоторые намекают на древнейшие обычаи и поверия, другие же кажутся только поговорками: 1) крестное целование вместо клятвы, обещания и т. п.; 2) о мыслях и намерениях человека: какъ богъ по сердцу положитъ (Пек. лет., 177), т. е. чего пожелает; 3) о судьбе: а тогда како ны съ ними богъ дасть (Ипатьевск. лет., 53), т. е. как наша судьба решится с ними; 4) бог весть вм. неизвестно: а иныхъ паде съ об ѣ стороны богъ в ѣ сть (Новг. лет., 96); 5) обычное выражение о богатырях, вступающих в гридню князя Владимира: онъ молился спасу со пречистою, поклонился князю со княгинею, на все четыре стороны (Др. рос. ст., 26); 6) о войне: се уже мы идемъ на судъ божій (Ипатьевск. лет., 62); 7) о суде: а хто мое слово порушить, а станеть со мною передъ богомъ (іbіd., 225); 8) о смерти: Всеволодъ во день святыхъ Маккавей пошелъ къ богови (Ипатьевск. лет., 143), т. е. умер, и мн. др. Чувство религиозное возвысило наших предков до истинного понятия о душе; так, вм.: мы не можем изменить данного слова говаривали: а душею не можев ѣ играти (Ипатьевск. лет., 42). Душа вм. человека относится к понятиям христианским: когда у гражданъ вес сгор ѣ ло -- сказано в Новг. лет. (87): городчане толко душею осташяся; более грубый оттенок той же мысли выражается словом голова: и тутъ судно наше меншое пограбили и четыре головы взяли pycnіe, a насъ отпустили голыми головами за море (Соф. вр., II, 164). Понятия о славе и чести, столь красноречиво выразившиеся еще в речи Святослава к дружине, приличные воинскому обычаю наших предков, еще более утвердились чувством национальным, нераздельным с религиозным благоговением. Обычное выражение в Сл. о полку Иг.-- ищучи себ ѣ чти, а князю славы -- объясняется многими местами летописей, напр. Ипатьевск. лет., 145: думай, гадай о Руской земли и о своей чести и о нашей -- и особенно некоторыми сказочными подвигами наших древних богатырей; так, Илья Муромец совершает чудеса храбрости над разбойниками, те покоряются ему и готовы на все, чего он ни пожелает; ему же, кроме чести и славы, ничего не надо. А и гой ecu, братцы, станишники! -- говорит он,-- поезжайте от меня во чисто поле, скажите вы Чуриле, сыну Пленковичу, про старого козака Илью Муромца (Др. рос. ст., 420).
6. Быт семейный и общественный
Семейные и общественные отношения искони строго определялись у нас, чему свидетельством язык. Степени родства во всей подробности обозначаются по-русски особенными названиями, которые, к сожалению, более и более теряются в памяти людей образованных, так что теперь не только ятровь, уй, св ѣ сть и др. суть архаизмы, но даже устарели в образованном языке и золовка, тесть, свояченица и др. Сделаем несколько замечаний на имена родни {Это особенно полезно и необходимо для тех, кто вырос на французском языке, который чрезвычайно беден названиями родни.}. Старинное название родства или свойства было ужичество; в повести о взятии Трои, переведенной для Симеона Болгарского: отъ ужичества си (Калайдович, Иоанн Екс. Болг., 179); ужик, ужика -- сродник, сродница (ibid., 180, Нест. по Лавр., 76). Родители и родственники вступивших в брак взаимно называются сват, сватья. Свекор -- санскр. svasour, гр. εκυρός, лат. socer, нем. Schwieger -- мужнин отец; свекровь -- древн. свекры, лат. socrus, в глоссах Mat. verb. zvecri (свекры) -- мужнина мать. Тесть -- в Остром, ев., л. 177: тьсть, в глоссах Mat. verb.: test -- женин отец; теща -- в Остром, ев., л. 63: тьща --женина мать. Зять -- санскр. djamatri, лат. g&eci rc;ner, польск. zièc, в глоссах Mat. verb.: zet -- муж дочери, сестры, золовки. Сноха -- санскр. snu-châ (nurus)--сыновняя жена. Деверь -- санскр. dèvri, dèvara, гр. δανρ, лат. levir, в глоссах Mat. verb.: dever -- мужнин брат; золовка -- гр. γάλως, лат. glos, чешек, zelwa, польск. zelw, в глоссах Mat. verb. zelva -- мужнина сестра, свесть -- idem., Кормч., 244 л.; невестка -- деверняя жена, ятровь -- idem., Руф., I, 15, санскр. iâtri, гр. είνάΐειρ. Шурин -- женин брат, свояк -- свояченицын муж, своячина -- женина сестра, ятровья -- idem. Стрый -- дядя по отцу, Ипат. лет., 203, но уже в Никон. лет., II, 288 объясняется: бысть подобенъ стрыю своему сиречь дяд 123;; уй -- дядя по матери: Нест. по Лавр., 52: съ Добрыною съ уемъ своимъ. Брагучад, братучадо -- сын брата, племянник, Ист. гос. Рос, III, пр. 194; братучада -- братнина дочь, племянница, Ист. гос. Рос. IV, 45. Братан, братаничь, братеничь -- братнин сын, Прол. ноябр., 26, Ипат. лет., 93, Быт., XIV, 14, Новг. лет., 103; сыновей, -- іdem., Ипат. лет., 208, 209, 214; братанна -- братнина дочь, Кормчая, 2, 203. Сестреничь, сестричищ -- сестрин сын; сестрична -- сестрина дочь, Кормчая, 5 л.; нетий -- то же, что сестреничь, но древнее сего последнего, ибо в Никон, лет., V, 88: Волкъ же служа царю Мусулемаку с нетш своими рекше съ сестреничи. Любопытно сложное братъ-сестръ вм. брат и сестра, попадающееся в Остром, ев., л. 228: Евлампа и Евламия присныма братѣсестрома. Наследственное неподвижное имение искони называлось производными от дед и отец, дедина (еще в Суде Любуши) и отчина, что указывает на древнейшее утверждение права собственности родством. Равномерно и престолонаследие выражалось словами дедний, отний, отечний, кои были постоянным эпитетом стола или престола: и благодаря бога внид ѣ въ Киев и сѣде на стол ѣ д ѣ дъни отечьни (Воскр. сп., II, 36). Окончание -ичь, означающее сына, сверх того и потомка, исстари было у славян; в Суде Любуши спорят за дедину братья Кленовичи; Радимичи и Вятичи -- по преданию -- от Радима и Вятки. Потомки Олега и Мономаха -- Олеговичи и Мономаховичи, в продолжение столетия ведут наследственную войну, разделяясь отческими именами своих предков. Впрочем, и те и другие никогда не забывали, что они одного племени, внуки одного деда, Ярослава; так, Ольговичи говорят Мономаховичу Всеволоду (1195): мы есмы не угре, ни ляхове, но единого д ѣ да есмы внуци (Ипатьевск. лет., 146). Кроме родства кровного, в старину свято соблюдалось родство условное, духовное, т. е. усыновление и побратимство: символом последнего была мена крестами; в Др. рос. ст. (185) Тугарин говорит Алеше Поповичу: семъ побратуемся съ тобой. Приязнь к ближнему доселе выражается в народе тем, что вовсе не родню называют батюшкой, матушкой, дядюшкой, братом и др., обычай, не чуждый и другим народам; см. Гримм, Нем. грам., т. IV, с. 316, и его же издание "Reіnhart Fuchs", XXVIII. Это простодушное чувство любви к ближнему украшает обычными выражениями речи наших предков: Домантъ же рече псковичемъ: Братья мужи псковичи, кто старъ, то отец; а кто младъ, той братъ; слышалъ есмь мужество ваше во всѣхъ странахъ. Се же, братія, намъ предлежитъ смерть и животъ: брапя мужи псковичи, потягнете за святую троицу, и за святыя церкви, и за свое отечество (Пек. лет., 13). Псковичи собираются на битву; помолившись и простившись друг с другом, говорят: братія мужи псковичи, не посрамимъ отецъ своихъ и д ѣ дов; кто старъ, то отецъ; а кто младъ, братъ (іbіd., 26). Подобные выражения остались теперь только в сказках, напр. у Пушкина: коль ты старый человек, дядей будешь нам навек; коли парень ты румяный, братец будешь нам названый; коль старушка, будь нам мать, и пр. Дружество и согласие на миру выражались обыкновенно так: ц ѣ ловаша крестъ ко всему Новугороду за единъ челов ѣ къ (Новг. лет., 77); есмь съ ними одинъ челов ѣ къ (іbіd., 105); новогородци ц ѣ ловаша крестъ за единъ братъ (іbіd., 110); быти всимъ за единъ братъ (Ипатьевск. лет., 39); за единъ мужъ быти (іbіd., 73). Хотя в старину беседующие не употребляли нынешних местоименных вежливостей вы, они вм. ты, он, однако названиями родственными и именами увеличительными, ласкательными и уничижительными {О соответствии местоименных вежливостей с именами родственными и ласкательными см.: Гримм. Deutsch. Gram., т. IV, с. 317.} удачно умели оттенять свои общественные отношения; так, скромность и унижение требовали, чтобы говорящий или пишущий назвал себя полуименем или именем уничижительным; вот как говорят псковичи великому князю Василью: а мы сироты твои преже сего и нын ѣ не отступны были отъ тебя государя и не противны были теб ѣ государю: богъ воленъ да и ты своею отчиною и съ нами людишками своими (Пек. лет., 176). Афанасий Тверитянин в описании своего путешествия: ту же окаянный азъ рабище Офонасей бога вышняго, творца небу и земли, възмыслихся по в ѣ р ѣ по христьяньской, и по крещенш Христов ѣ, и по гов ѣ йн ѣ хъ (говеньях, постах) святыхъ отецъ устроенныхъ, по запов ѣ дехъ апостолскыхъ, и устремихся умомъ пойти на Русь (Соф. вр., II, 162). Сострадание и ласка выражались ласкательными именами: все могилье воскопано бяше по всѣмъ церквамъ; а гд ѣ м ѣ сто воскопаютъ или мужу и жен ѣ, и ту съ нимъ положатъ малыхъ д ѣ ток семеро или осмеро головъ во единъ гробъ (Пек. лет., 26). Презрение выражалось именами уничижительными; напр., в житии Кирилла, помещенном в Прологе: Ѳ едорца же, за укоризну тако нарицаема (т. е. уменьшительно, уничижительно), сего блаженный Кириллъ отъ божественныхъ писашй ересь обличи и прокля его. Даже названиям животных и предметов бездушных, близких быту домашнему, в старину любили давать дружественный оттенок ласкательным окончанием, что и до сих пор частию сохраняется в языке народном, напр. хлебец, денек, лошадушка. Что теперь более и более тратим мы сочувствие к таким словам, лучшим доказательством служат слова уменьшительные, как, напр., солнце, вовсе потерявшие теперь свой прежний оттенок. Замечательны слова Грима {"Deutsche Gram.", т. III, с. 664.}: "Уменьшительная форма выражает понятие не только немногого и малого (μείωσις), но и любезного, ласкательного (ύποκόρισμα). Потому уменьшительную форму придаем мы и великим, возвышенным, священным и даже страшным предметам для того, чтобы доверчиво к ним приблизиться и снискать их благосклонность. Особенно в словах последнего рода первоначальное понятие уменьшения со временем утрачивается и становится нечувствительным: так, фр. soleіl, слав, солнце, -- слова уменьшительные, хотя в теперешнем их употреблении уменьшения и не чувствуется". Однако, затеряв сознание к прежней уменьшительной форме, мы образовали другую: солнышко.
7. Языческий взгляд на природу физическую, языческая символика, мифология, поэзия, игры
Наши древние писатели не любили попусту описывать красоты природы и восхищаться ими. Может быть, лучше нашего в простоте своего сердца сочувствовали они ей, но, не зная ее законов, все явления приписывали силам сверхъестественным. Потому обращали они внимание только на такие феномены, которые, по их понятию, имели таинственное отношение к жизни народа; описания различных знамений, затмений и т. п. дышат неподдельною поэзиею, украшенные свежим воображением и проникнутые живым сочувствием, то радостью, то боязнью, то сомнением. Напр., Новг. лет., 5: Почя убывати солнця и погыбе все. о великъ страхъ и тьма бысть! и зв ѣ зды быша и м ѣ сяць. и пакы нача прибывати, и въбърз ѣ напълнися, и ради быша ecu no граду; Ипатьевск. лет., 90: въ то же веремя бысть знаменіе въ лун ѣ страшно и дивно: идяше бо луна черезо все небо отъ въстока до запада, изм ѣ няючи образы своя: бысть первое й (вариант: ея в Воскр. сп., II, 59) убываше помалу, дондеже вся погибе, и бысть образъ ея яко скудно, черно (замечательный вариант в Воскр. сп., II, 59: яко сукно чрно) и пакы бысть яко кровава и потом ѣ бысть яко дв ѣ лици имущи, одино зелено, а другое желто, и посред ѣ ея ко два ратьная сѣкущеся мечема, и одиному ею яко кровь идяше из главы, а другому б ѣ ло акы млеко течаше; сему же рекоша старш люд і е: "не благо есть сяково знаменіе, се прообразуеть княжю смерть" -- еже бысть; Пек. лет., 207: тоежъ осени явися знаменіе въ Юрьев ѣ въ Ливонскомъ два м ѣ сяца на небеси в ѣ нощи, и ударились вм ѣ ст ѣ, и одинъ у другова хвостъ отшибъ, и тотъ м ѣ сяцъ отшибеной 'хвостъ при-волокъ къ себ ѣ и знати стало на м ѣ сяцы томъ, как перепояска; Ипатьевск. лет., 7: погибе солнце и бысть яко мѣсяць, его же глаголють нев ѣ гласи: сн ѣ даемо солнце; Соф. вр., I, 158: предъ симъ же временемъ и солнце пременися, и не бысть св ѣ тло, но яко мѣсяць бысть, его же невоѣгласи глаголють сн ѣ даему сущу. Сія же знаменія бываютъ не на добро (языческое предание о съедении солнца и месяца); іbіd., I, 159: и паки солнце безъ лучь сіяше -- по семъ бо крамолы и умертвія быша челов ѣ комъ; іbіd., I, 175: предивно бысть въ Полотьсц 123; и: въ мечт ѣ бываше въ нощи тутенъ (стук, гром подземный шум), стонущь по улицамъ, яко челов ѣ ци рыщущи б ѣ си. Бедствия Игоря, описанные в Сл. о полку Иг., кажутся оправданием зловещего предзнаменования, описанного и в самом слове: тогда Игорь възр ѣ на св ѣ тлое солнце и видь отъ него тьмою вся своя воя прикрыты, и рече Игорь к дружин ѣ своей: брапе и дружино! луцежъ потяту (убиту) быти, неже полонену быти; и у летописца еще яснее, под 1185 г. Ипатьевск. лет., 130: идущимъ же имъ въ Донцю р ѣ кы, въ годъ вечерній, Игорь же возрѣвъ на небо и видь солнце стояще яко мѣсяць, и рече бояромъ своимъ и дружин ѣ своей: видите ли что есть знаменіе се? Они же узр ѣ вше. и видиша ecu и поникоша главами, и рекоша мужи: княже! се есть не на добро знаменіе се. Игорь же рече: братья и дружино! тайны бож і я никтоже не в ѣ сть, а знаменію творець богъ и всему міру своему; а намъ что створить богъ, или на добро, или на наше зло, а то же намъ видити. В каком отношении такие приметы стояли к поучениям пастырей церкви, видно из "Слова о злыхъ дусъхъ" в сборнике XV в. ("Москвитянин", 1844, No 1): Егда ли что ны пути зло створиться, то учнемъ дружин ѣ своей глаголати, почто не вратихомся, а не безл ѣ па ны потка (встреча), не додяше пойти, а мы ся не послушахомъ. о злое наше бузуміе! самахоть (самохотно, своевольно) лишаемся господа и къ поганымъ прилагаемся. Слич. XII слово Кирилла Туровского в Пам. рос. сл. XII в., с. 92 и след {См. об языческом периоде нашей литературы вторую лекцию Шевырева к "Москвитянине" за 1844, No 2.}.
Впрочем, несмотря на ограниченный круг воззрения летописцев на природу, самый язык древний свежестью и живостью впечатлений способствовал живописи природы, напр. Новг. лет., 5: паде мятыль (метель) густъ по земли и по вод ѣ и по хоромомъ. Только в сравнениях представлялся старинным писателям случай описывать природу, но летописцы, когда только не вдаются в тщетное витийство, весьма скупы на сравнения: если и употребляют изредка, то очень краткие, как, напр., Новг. лет., 34: вышли есте аки рыбы на сухо; Ипатьевск. лет., 2: выступиша яко борове велиціи; Соф. вр., I, 225: и сотвориша брань велику, и досѣкошася и до товаровъ; князь же Юрш и Ярославъ вид ѣ вше акы на нив ѣ класы пожинаху; Ист. гос. Рос, VIII, прим. 62: Царь же казанской, яко зміи вынырнувъ изъ хврастія, приде безв ѣ стно гене, в 15 подъ Муромъ. Собственно старинной нашей поэзии принадлежат живописующие природу уподобления, напр. в Др. рос. ст., 167: какъ вьюнъ около ее увивается (сын около матери), проситъ благословеше великое; 128: она по двору идетъ, будто уточка плыветъ. В Краледворск. рук., (с. 34) Ярослав, гонящийся за врагами, сравнивается: іako lew drazlіuі kdіz mu teplu krew sіe uda zrsіetі kehdl nastrsіlen zalowcem zene -- как раздраженный лев, когда удалось ему узреть теплую кровь, подстреленный гонится за ловцом.
Как описанию небесных и других знамений летописцы придавали таинственное значение, так и поэтические украшения, описания природы, живописные уподобления по большей части имели в старину мифологический смысл. Кроме Др. рос. ст. и Сл. о полку Иг., в старину, вероятно, было у нас довольно поэтических произведений, ибо свидетельствуют о том древние памятники; так, в Ипатьевск. лет. (180) упоминается какой-то знаменитый певец Митуса: "Словутьного пъвца Митусу, древлъ за гордость не восхотъвша служити князю Данилу, раздраного акы связаного приведоша". Замечательно, что Даниилу же пели какую-то песнь избавленные им от плена; Ипатьевск. лет., 186--187: "Оттуда же князь Данилъ приде ко Визьнъ и прейде рѣку Наровь, и многи крестьяны отъ илѣнешя избависта, и пѣснь славну пояху има, богу помогшу има". В Сл. о полку Иг., кроме песен и музыки Бояна, упоминаются песни русских жен, готских красных дев, дунайских девиц, немцев, венедицев и пр., приводится песня Ярославны. Но христианское благочестие чуждалось тогда светских песнопений, ибо поэзия связывалась с языческими повериями и древнейшею мифологиею; так, старинный наш поэт Боян в Сл. о полку Иг. называется внуком Велеса или Волоса, в Краледворск. рук. (68--70) упоминаются два славянские поэта язычники, древнейший Люмир, позднейший Забой, и попадается едва ли не поговорка языческая: pіeuce dobra mіluіu bozі -- певца доброго милуют, любят боги. По мнению наших предков, песни столь же противны церкви, как идолослужение; песнопения вменялись в грех, равный идолослужению; так, в одной рукописи 1523 г.: "того ради не подобаеть крестьяномъ игоръ бъсовьски играти иже ее пляс'ба гуд'ба пѣсни бъсовъскыя и жертва идолская и огневи молятся под овии и виламъ (русалкам) и мокоши и симу реглу и перену (Перуну)" и проч. (Опис. рус. и слав. рук. Румянц. муз., Востокова, 229). Песни, наравне с зельем, почитались чародейским средством привораживать; так, в Ипатьевск. лет. (155) Сырьчан, посылая некоторого гудца (поэта, музыканта) в Обезы, говорит: "Володимеръ умерлъ есть, а воротися, брате, пойди въ землю свою; молви же ему моя словеса, пой же ему пѣсни половецюя; оже ти не восхочеть, дай ему поухати зелья, именемъ евшанъ". Поэтические произведения стояли наравне с еретическими книгами, которые еще в XII в. обрекались на сожжение, как видно из вопросов Кирика {Памятники рос. словесности XII в. М., 1821, с. 189.}. В 1410 г. митрополит Фотий убеждает новгородского архиепископа Иоанна в своем послании к нему: "учите, чтобы басней не слушали". Стоглав (1551) кладет зарок на ложные книги: "тех всех еретических книг у себя бы не держали и не чли". В статье о книгах истинных и ложных и о суевериях {Калайдович. Иоанн Ексарх Болгарский, 1824, с. 208--212.} свидетельствуется, что у нас в старину были многие сборники таких ложных книг. Вот замечательнейшее место о суевериях из этой статьи: "сие есть мудроваше тех, ими же отводят от бога и приводят к бесом в пагубу: первая книга Плартолой, рекше Остролог, 2. Острономіа, 3. Землемѣріа, 4. Чаровникъ, в них же суть вся дванадесять опрометных лиц звериных и птичиих, се же есть первое, тело свое хранит мертво, и летает орлом, и ястребом, и вороном и дятлем, рыщут лютым зверем и вепрем диким, волком, летают змием, рыщут рысию и медведем, 5. Громникъ, 6. Молния, 7. Месець окружится, 8. Коледникъ, 9. Меташе, 10. Мысленикъ, 11. Сносудець, 12. Волховникъ, волхвующе птицами и зверми, еже есть храм трещит, ухозвон, воронограй, куроклик, окомиг, огнь бучит, пес воет, мышеписк, мышь порты грызет, жаба воркочет, кошка в окне мышь-ца держит, сон страшен, слепца стретит, изгорит нечто, огнь пищит, искра из огня, кошка мявкает, падет человек, свеща угаснет, конь ржет, вол на вол, поточник различных птиц, пчела, рыбы (вариант: пчела поет, рыба вострепещет), трава шумит (древо о древо скрыпит, лист шумит), сорока пощекочет, дятель, желна, волк воет, гость приидет, стенощелк, лопаточник, волхвования различная". Если, таким образом, самые незначительные явления природы имели встарь такое суеверное значение, то весьма понятно, почему набожные предки наши почитали поэзию делом языческим.
Для объяснения старинных поэтических выражений сличим некоторые пункты этой статьи с соответствующими им местами в Сл. о полку Иг.