1. Тело свое хранит мертво и летает орлом, и ястребом, и вороном, и дятлем, рыщут лютым зверем и вепрем диким, волком. В Сл. о полку Иг. предание о Всеславе-оборотне: скочи отъ нихъ лютымъ зв ѣ ремъ въ плъночи изъ Б ѣ лаграда... скочи влъкомъ до Немеги... а самъ въ ночь влъкомъ рыскаше... великому Хръсови влъкомъ путь прерыскаше. Творительный сравнения есть переход от языческого суеверия к поэтическому украшению: полечю, рече, зегзицею (кукушкою) по Дунаеви. (Игорь) скочи съ него (с коня) босымъ влъкомъ. Коли Игорь соколомъ полет ѣ, тогда Влуръ влъкомъ потече, труся собою студеную росу.
2. Сносудець... сон страшен. Таков в Сл. о полку Иг. мутен сон Святослава. Бояре судят его не к добру, и сам сочинитель Слова связывает этот сон с зловещим затмением, рассматривая оба эти случая несчастными предтечами Игоревой гибели.
3. Воронограй. Зловещие вороны играют большую роль в Сл. о полку Иг.: всю ночь съ вечера босови врани възграяху. Этот воронограй был также предвестником зла, состоя в связи с затмением и сном Святослава.
4. Куроклик. Курий или петуший клик является важным обстоятельством в рассказе о Всеславе, ибо Всеслав должен был из Киева в Тмуторокань рыскать волком до кур, т. е. до петухов. Куроклик или просто куры в старину означало 'полночь, рассвет': и бысть въ четвергъ на ночь поча изнемогати, и яко бысть въ куры, и позна въ соб ѣ духъ изнемогающь ко исходу души (Ипатьевск. лет., 220).
5. Волхвующе птицами и зверьми... трава шумит, сорока пощекочет, дятель, желна, волк воет. Этим обвинительным в суеверии пунктам соответствуют в Сл. о полку Иг. поэтические места, хотя вытекшие из души сочинителя от сочувствия с природой, однако частию не чуждые суеверного убеждения о тайном сношении человеческой участи с предметами неразумной природы: кликну, стукну земля, въшум ѣ трава; ничитъ трава жалощами, а древо с тугою къ земли преклонилось, а галици свою р ѣ чь говоряхуть. Вот как сама природа сочувствует счастию Игоря: тогда врани не граахуть, галици помлъкоша, сорокы не троскоташа, полозію ползоша только; дятлове тектомъ путь къ рѣцѣ кажутъ, солов'іи веселыми пѣсьми св ѣ тъ пов ѣ даютъ. Напротив того, те же животные иначе являются перед войною: щекотъ славш успе, говоръ галичь убуди, тогда и влъци грозу въсрожать по яругамъ. Слич. в "Слове о злыхъ дусъхъ" из сборника XV в. ("Москвитянин", 1844, No 1): Вѣруемъ въ поткы (встречи) и въ дятла и въ вороны и въ синици. Коли гд ѣ хощемъ пойти, которая переди поиграеть, то станемте послушающе, правая ли или л ѣ вая. Уже Кирилл Туровский (Пам. рос. сл. XII в., 95) нападал на эти суеверия, осуждая их заодно с музыкою и поэзиею: "всяка ересь, и веруют в стречю, в чех, в полаз (в Сл. о полку Иг.: полозью, ползоша) и в птичьи грай, ворожю, и еже басни бають и в гусли гудуть".
К этим пяти присовокупляю еще три сличения с Сл. о полку Иг.: одно из летописи и два из сербского Громовника XVI в. {Строев. Описание памятников славяно-рус. лит., 1841, с. 125.}.
6. Не дошедшимъ же воемъ рѣки Сяну, сосѣдшимъ же на поли вооружиться, и бывшу знамешю надъ полкомъ сице: пришедшимъ орломъ и многимъ ворономъ, яко оболоку велику, играющимъ же птицамъ, орломъ же клекъщущимъ и плавающимъ криломы своими и воспрометающимѣся на воздусѣ, якоже иногда и николи же не б ѣ; и се знаменіе на добро бысть (Ипатьевск. лет., 183, под 1249 г.). В Сл. о полку Иг. другое знамение было орлами не на добро: орли клектомъ на кости зв ѣ ри зовутъ.
7. Ащель магла (мгла) низу паде, то рать (рать, война) многа будетъ (Громовник). В Сл. о полку Иг. перед битвою: мъгла поля покрыла, щекотъ слав г іи успѣ; пороси (прах, туманы) поля прикрываютъ.
8. Ащель потутнитъ (застучит), то прьменеше кнезомъ и страни той мятежь (Громовник). В Сл. о полку Иг.: земля тутнетъ, кликну, стукну земля, въшум ѣ трава. В Мамаевом побоище Димитрий с Волынцем слушают землю.
Кроме поэзии, символическое значение природы входило в юридические отношения; напр., символ соломы в Ипатьевск. лет., 218: посемъ же посла Володимеръ слугу своего, доброго, в ѣ рного, именемъ Рачтьшю, ко брату своему Мьстиславу, тако река: "молви брату моему: прислалъ, рци, ко мн ѣ сыновець мой Юрьи, просить у мене Берестья, азъ же ему не далъ ни города, ни села, а ты, рци, не давай ничегоже", и вземъ соломы въ руку отъ постеля своеѣ, рече: "хотя быхъ ти, рци, братъ мой, тотъ вехоть соломы далъ, того не давай по моемъ живот ѣ никомуже". Такой юридический обычай существовал в древнем немецком праве, см.: Гримм. Deutsche Rechtsalterthümer, 1828, с. 121.