К существам одушевленным, к зверям, птицам, гадам, разумеется, еще большее питалось в старину сочувствие, нежели к природе неодушевленной. Одаренные свободным движением и многоразличными голосами животные казались человеку как бы товарищами и соучастниками одной общей жизни в противоположность царству растительному, в безгласной тишине покоящемуся. Особенно для выражения разнообразных криков их богаты были наши предки словами, которые теперь, по хладнокровию нашему к природе, более и более теряются; напр., ворон: врани граяхуть (Сл. о полку Иг.); воронограй -- в статье о книгах исторических и ложных у Калайдовича (Иоанн Екс. Болг., 211); гусь: гусь кокочет (Сборн. 1754 г. в Опис. Рум. муз., Востоков, 551); жаба: жаба воркочетъ, у Калайдовича (іbіd.); зверь: (Соловей-разбойник) а втретьи зрявкаетъ по звѣриному (Др. рос. ст., 353); ласточка: и отъ ластовицѣ не в ѣ роуеши ли, аже у теб ѣ щьбьчеть вьсе л ѣ то зѣло красьн ѣ? Приклади (о въстании (Иоанн Екс. Болг., Калайдович, 137); лисица: лисицы брешутъ (Сл. о полку Иг.); медведь: чреваты жены медведю хлеб дают из руки, да рыкнет, девица будет (Сбор. 1754 г. у Востокова, іbіd., 552); орел: орли клектомъ на кости зв ѣ ри зовутъ (Сл. о полку Иг.); орломъ же клекъщущимъ (Ипатьевск. лет., 183); сорока: а не сорокы втроскоташа; сорокы не троскоташа (Сл. о полку Иг.); сорока пощекочетъ (в статье о книгах исторических и ложных у Калайдовича, 211); утка: утица крякнет (Сборн. 1754 г. у Востокова, іbіd., 551).
Не одна человеку подобная наружность животных, блистание глаз, соразмерная полнота и красота членов привлекали к ним, но и замечаемые в них побуждения и желания, способности, страсти и страдания; так что первобытной простодушной фантазии было легко представить себе животное говорящим и действующим человечески {Grіmm. Reіnhart Fuchs.}. Пенье птиц в средние века называлось языком латинским, как всякий непонятный язык латинским или волошским. У нас в Сл. о полку Иг.: говоръ галичь, галици свою р ѣ чь говоряхуть; в похвальном слове Донскому: сладкоглаголивая ластовица; в Др. рос. ст. (208): говорить черный воронъ и пр. Таков естественный переход от первобытного, воззрения на природу к басне о животных (thіer-fabel). Как язык дает предметам бездушным и отвлеченным род, так и поэзия приписывает животным различные похождения и истории. В древнейшей басне предметы неодушевленные отличаются от животных: не говорят и не действуют. Так, в чешской басне "О lіsce а о cbânu" {Ганкa. Starobylâ sklédânіe, 1817, т. 1, с. 202--206.} -- О лисе и жбане, или горшке (первой четверти XIV в.), лиса говорит и хлопочет, а горшку нельзя было молвить, ибо из глины был слеплен: "cbânu lze mluwіtі nebësse, nebo z hlіny sіepen bësse". Даже между животными наблюдается замечательное различие: малые не столь удобны для басни, ибо менее выказывается их характер, впрочем, не без исключений: стрекоза или муравей играют побочные роли. Также и птицы должны уступить право первенства млекопитающим, ибо они менее схожи с нами и, обладая полетом, действуют не в той области, где мы с зверьми. Притом и из зверей обыкновенно выступают в народной басне своеземные; иноземные далеки и чужды фантазии. Главными действующими лицами в немецкой древней басне лиса, волк и царь медведь {Есть весьма любопытная лужицкая песня о животных "Zwjerіna", в которой между прочими животными первую роль играют волк и лиса, см: Haupturіd Sсhmaler. Volkslіeder der Wenden, 1841, т. 1, с. 116.}. Лиса по цвету шерсти красный зверь: потому der rôte Reіnhart (Reіnh., 284. 1463); le gorpіl, rous ot le poll conme Renart (Ren., 101); le rous (ros Ren., 463) и пр. У нас в Др. рос. ст., 383: какъ бы русая лиса голову клонила, пошла-то Чорилья къ заутрени. Замечательно, что красный цвет выражает понятие о злобе и неверности, приписываемых лисе: ze rôt (Reіnh., 284) значит zu base, treulos {Grіmm. Reіnharl Fuchs, XXX; Gоulіanоf. Archéologіe Eguptіenne, т. III, с. 444. Слич. ниже.}. Любопытно заметить, что у нас в Шенкурском уезде красной, равно как и дикой, значит глупый, дурак' {"Отечественные записки" за 1844 г., No 2.}. Слич. в Краледворск. рук., 74: і pozrsіesta lіsіma zrakoma; tudі speі lіsіmі skokі. Из Новгорода почти по всей России распространилось прозвище человеку хитрому Лиса Патрикеевна; такое воспоминание оставил по себе князь Патрикий с 1384 г., см. Ист. гос. Рос, V, с. 92 {Ходаковский. Отрывок из путешествия по России, в "Рус. историч. сборн.", 1839, т. III, кн. 2.}. Пословицы предостерегают от красных или рыжих: nombre roxo y hembra barbuda de lіxos los sabuda; ro thbart nіe gut wart. Даже есть глагол лисить вм. хитрить, лукавить. Волк называется серым; в Сл. о полку Иг.: сами скачуть, акы сѣрыивлъц и въ пол ѣ. Уже у греческих поэтов он яоЯдос (Hymn, іn Vener., 70), в Renart называется он le chanu, в Reіnardus: с an и s et absque fіde (3, 100); клянется он per сапо s hosce senіles (I, 375), per caput hoc с an и m (l, 693), потому он называется также senex, senіor и с этим в связи стоят многие обстоятельства басни. Едва ли справедлив Пушкин, назвав волка в поэме "Руслан и Людмила" бурым, а не серым: в темнице там царевна тужит, а бурый волк ей верно служит. Притом и верность нейдет волку, вору и разбойнику, что уже видно из самого производства; волк по-санскр. vrkas, по-зенд. vëh rkô {Bopp. Vergl. Gram., с. 175.}, переходит в altn. vargr. lupus, latro, exsul, в ags. vearh furcіfer, в ahd ware exsul, sceleratus, и в слав. враг, означающее не только неприятеля, но и убийцу, и дьявола {Grіmm. Reіnh. f.}. Мы переносим от человека к волку глаголы резать, зарезать и обыкновенно употребляем их вм. растерзать когтями. Слич. в Др. рос. ст. (354) брань: а ты волчья сыть. В старину, кажется, назывался у нас волк лютым зверем; в Сл. о полку Иг. (Всеслав): скочи отъ нихъ лютымъ звѣремъ въ плъночи, -- и вскоре за тем: а самъ въ ночь влъкомъ рыскаше. Мономах в своем поучении, говоря об охоте на различных зверей, о волках не упоминает, зато говорит: лютый зверь ко мне скочил на бедры и конь со мною поверже. Слич. в Др. рос. ст., 139: а другой сл ѣ дъ лютого звѣря. Замечательно, что наше лютый переходит в литовск. lutas, означающее льва {Ейхгоф. Paraі, des lang. de l'Eur. et de l'Inde.}, а литовск. lutas и лат. lupus оба происходят от санскр. корня lu -- scіndere, vellere. Волк выходит на добычу ночною порою (ἀμψιλύκη νύς, y Гомера); по-литовски zwërіs (зверь) преимущественно называется волк, отсюда звезда hesperus именуется zwërіnnë. С восходом этой звезды по литовскому преданию зв ѣ рь или волк выходит на лов. Слич. чешск.: zwëfenіce, zwіfetnіce -- hesperus; в том же значении попадается зв ѣ ряница в одном старинном западнорусском переводе Иова (с. 38, 32). В старину волку приписывали особенную быстроту и стремительность; в Сл. о полку Иг.: (Игорь) връжеся на бръзъ комонь и скочи с него босымъ влъком; коли Игорь соколомъ полет ѣ, тогда Влуръ вълкомъ потече {Донесение Прейса в "Журн. Мин. нар. просв.", 1841, февраль.}. В басне первое, в подражание быту общественному, человеческое учреждение есть царская власть. В древнейших преданиях орел называется уже царем или -- где ему придают женский род -- царицею: οιωνών βασιλεύς, Aeschyl, Agam., 113 (Wellauer); αιετός -- άρχος οιωνών, Pind., Pyth., 1, 18; οιωνών βασιλήα δίδυμον, Pind., 01., 13, 30 -- орел -- царь птиц, птица Юпитера, царя богов. Не столь высокой древности достигает царствование льва; древнейшее свидетельство о нем у Оппиана и Элиана. У нас в старину и теперь в суеверных обрядах эпитет царь происходит от воззрения мифологического, а не эпического: царь-огонь, царь-водица употребляются в языческих обрядах как очистители {Ходаковский. Отрывок из путешествия по России.-- "Рус. историч. сборн.", 1839, т. III, кн. 2; Снегирев. Русские простонародные праздники и обряды, т. IV, с. 22.}. Вероятно, этот обычай стоит в связи с судебным испытанием огнем и водою, встречающимся уже в Суде Любуши, в коем эти царственные очистительные стихии называются plamen praudozuesten -- ignis juris nuntius, zuatocudna uoda -- sancte purgans aqua {Шафарик и Палацкий. Dіe aіt. Denkm. d. böhm. Spr., с. 41, 99.}.
Наша старина не оставила нам басенного эпоса, спокойного эпического рассказа о подвигах животных. Только там и сям мелькают недосказанные намеки на какие-то полуизгладившиеся предания, то в поэтическом сравнении, то в метафоре. Что же касается до змиев-чародеев, оборотней, вещих воронов и т. п., то они уже выступают из области басни, примыкая к мифологическим верованиям и составляя, так называемое, чудесное в наших старинных эпических песнях. Русские народные сказки о волке и лисице, о куре и льстивой лисице, о белой кошке, о медведе -- медном зубе, о Ерше Ершовиче и др. предлагают богатый материал для рассуждения о народной басне. В некоторых, напр. в сказке о Ерше Ершовиче, видны живые исторические следы4.
Так как мирское поэтическое одушевление наших предков питалось мифологиею, потому надобно показать связь оной с произведениями искусства и с художественною жизнию народа. Привожу из Густинского списка XVII в. О идолах русских (Ипатьевск. лет., 256--257):
"Здѣ нѣчто скажемъ о богахъ русскихъ, не яко достойни суть воспоминанія, но да увидимъ, каковою слѣпотою тогда діаволъ пом-рачилъ бяше человъки и въ таковое безуміе приведе, яко нетокмо не знаху истиннаго бога, но еще приведе ихъ въ се, яко и худымъ и бездушнымъ вещемъ и стихіямъ богоподобную честь воздаваху. Во-первых, Перконосъ, си естъ Перунъ, бяше у нихъ старѣйшый богъ, созданъ на подобіе человѣче, ему же въ рукахъ бяше камень многоцѣнный аки огнь, ему же яко богу жертву приношаху и огонь неугасающій зъ дубового древія {О дубе см. с. 245--246.} непрестанно паляху; аще ли бы случилося за нерадъніемъ служащего іерея, когда сему огню угаснути, такового іерея безъ всякого извѣта и милости убиваху. Вторый Волосъ, богъ скотій, бяше у нихъ во великой чести. Третій -- Позвиздъ, ляхи его нарицаху Похвистъ; сего вѣрили быти бога аеру, си естъ воздуху, а иныи погоды и непогоды, иныи его вихромъ нарицаху, и сему Позвизду, или вихру {О ветрах см. с. 248.}, яко богу кланяющеся моляхуся. Четвертый-Ладо (си есть Pluton), богъ пекелный; сего вѣрили быти богомъ женитвы, веселія, утѣшенія и всякого благополучія, якоже еллины Бахуса; сему жертвы приношаху хотящіи женитися, дабы его помощію бракъ добрый и любовный былъ. Сего Ладона, бѣса, по нъкакихъ странахъ и донынѣ на крестинахъ и на брацѣхъ величаютъ, поюще своя нѣкія пѣсни и руками о руки или о столъ плещуще: -- "Ладо, Ладо",-- приплетающе пѣсни своя многажды поминаютъ. Пятый -- Купало, якоже мню, бяше богъ обилія, якоже у еллинъ Цересъ, ему же безумные за обиліе благодареніе приношаху въ то время, егда имяше настати жатва. Сему Купалу, бѣсу, еще и донынѣ по нѣкоихъ странахъ безумный память совершаютъ, наченше июня 25 дня, в навечеріе рождества Іоанна Предтечи, даже до жатвы и далѣй, сицевымъ образомъ: съ вечера собираются простая чадъ, обоего полу, и соплетаютъ себѣ вѣнцы изъ ядомого зелія или коренія и препоясавшеся быліемъ возгнѣтаютъ огнь {О мифологическом значении огня в связи с очищением см. с. 270--271.}, инде же поставляютъ зеленую вѣтвь и емшеся за руцѣ около обращаются окрестъ оного огня, поюще своя пѣсни, преплетающе Купаломъ; потомъ презъ оный огонь прескакуютъ, оному бѣсу жертву себе приносяще. Шестый -- Коляда, ему же празникъ прескверный бяше декаврія 24. Сего ради и нынѣ, аще и благодать рождествомъ Христовымъ осія насъ и идолы погибоша, но единаче діяволъ еще и доселѣ во безум-ныхъ память свою удержа: сему бѣсу въ память простая чадъ сходятся въ навечеріе рождества Христова и поютъ пѣсни нѣкія, въ нихъ же аще и о рождествѣ Христовомъ поминаютъ, но боліе Коляду бѣса величаютъ. И негодѣ бысть безумнымъ людемъ сихъ боговъ: не довъряху бо имъ, ниже смѣяху положити на нихъ совершенную надежду и въ лѣпоту не бысть бо на кого уповати, но имѣяху еще и болѣй боговъ, си естъ, Хорса { Хорс -- солнце, см. донесение Прейса в "Журн. Мин. нар. просв.", 1841, февраль.}, Дажбога, Стрибога {См. с. 221 о значении обоих сих названий.}, Семаргла {Это слово надобно разложить на два, см.: Востоков. Опис. рус. и слав. рукоп. Рум. музея, с. 228: и в сима и в рьгла. }, Мокоша, иныи же кладяземъ, езеромъ, рощеніямъ {Слич. Прав. церк. в "Рус. дост.", т. I, с. 94: еже жруть бесомъ и болотомъ и колодяземъ. См. также выше с. 245--247.} жертвы приношаху. Отъ сихъ единому нѣкоему богу на жертву людей топяху, ему же и донынѣ по нѣкоихъ странахъ безумный память творятъ; во день пресвѣтлого воскресенія Христова собравшеся юніи и играюще вметаютъ человѣка въ воду, и бываетъ иногда дѣйствомъ тыхъ боговъ си естъ бѣсовъ, яко вометаемыи во воду или о древо или о камень въ водѣ разбиваются и умираютъ или утопаютъ; по иныхъ же странахъ не вкидаютъ въ воду, но токмо водою обливаютъ, но единаче тому же бъсу жертву сотворяютъ".
Из этой чрезвычайно любопытной статьи извлекаются следующие выводы:
1) Сличив это место с Нестеровым описанием идолов, видим, что до XVII в. не только не утратилось в народе предание о богах языческих, но даже неразрывно связалось с суеверными обычаями и с поэзиею.
2) Наши старинные писатели сравнивали свою мифологию с древ-неклассическою и тем придавали своим божествам эстетический колорит греческих. Это велось от XII в., ибо в глоссах Mater verborum славянские божества переводятся греко-римскими. В старину языческое соединялось с эллинским, напр. в Правиле митрополита Кирилла (XIII в.): "пакы же оувѣдъхомъ бесовьская кще дьржаще шбычая треклятыхъ клинъ въ божествьныя праздьникы позоры нѣкакы бесовьскыя творити" (Русские достопамятности, т. 1, с. 114).
3) Согласно с свидетельством предложенной статьи, до сих пор находим мы в наших песнях, как непонятные архаизмы, мифологические воспоминания, а именно: а) Лада: в одной старинной песне: у меня Ладо змея скороспел; в другой: не утай, молодое, да что перва Лада? ой, дид и Ладо! да что перва Лада? -- как перва-то Лада, золот с руки перстень и пр. {Сахаров. Сказания русского народа.}. В глоссах Mater verborum: l ad a, uenus, dea libidinis, cytherea, отсюда ladni, nitens, serenum. Слич. з Суде Любуши, 48: οί Sasaui ladni (от Сазавы ладны), значит 'чистый, быстрый' -- эпитет реки; отсюда Лада имя рек и источников, напр. в Польше, в Псковск. губ. приток Великой и др. {Ходаковский думает и Ладогу производить от Лады, см. "Рус. история, сборн.", т. III, кн. 2.} Ладный значит и вообще прекрасный; в чешск. псалт. XIV в. (Пс. 92, 1) décor переводится словом ladnost {Шафарик и Палацкий. Dіe aіt. Denkm. d. böbm. Spr., с. 52. 4 Снегирев. Русск. простонар. праздники и обряды, вып. IV, с. 45.}. Таким образом, мы постоянно видим, что понятия о прекрасном выражаются словами от корней значения языческого и недоброго. Вероятно, и музыкальный лад ведет свою историю от Лады, б) Купало: согласно с свидетельством текста также сохранился в песнях, соединяясь с Иваном: Купало на Ивана, купался Иван, та в воду упав. Замечательно, что в одной купальской песне Купало присовокупляется к слову Див: ходили дивочки коло мареночки, коло дива -- купалы {"Русск. историч. сборы.", 1838, т. III, кн. I, с. 118.}. Мифологическое существо Див попадается в Сл. о полку Иг.: дивъ кличетъ връху древа, велить послуишти земли незнаем &# 1123;. От Купалы название растения, купальница (лютик, ranunculus acrіs) {Карамзин. Ист. гос. Рос, т. I, с. 90.}: Купальницею же именуется и день св. Агриппины, 23 июня. в) Коляда -- напр., в одной колядской песне: Коляда, Ко ляда! пришла Коляда накануне рождества; мы ходили, мы искали Коляду святую и пр.; в другой колядской песне воспевается языческое жертвоприношение {Снегирев. Русск. простонар. праздники и обряды, вып. II, с. 68--69.}, совершаемое под песни Коляде. г) Поклонение водам сохранилось в песенном припеве: Дунай мой, Дунай, Силиванович Дунай {"Slàwa Bohynë", с. 10--21.}. Слич. в Сл. о полку Иг.: полечю, рече, зегзицею по Дунаевы, омочу бебрянъ рукавъ в Каял ѣ рѣц ѣ. На потоплении в жертву водам основывается все старинное наше стихотворение "Садков корабль стал на море" (Др. рос. ст.. 337). д) Исчисляя остатки язычества в песенных припевах, почитаю не лишним обратить внимание на остроумную догадку Коллара, который в святочной припевке слава, напр.: идет кузнец из кузницы -- слава -- видит существо мифологическое {Востоков. Описание рус. и слав, рукописей Румянц. музея, 1842, с. 551--552.}.
4) В связи с древним язычеством стоят суеверные обряды. Некоторые из них доселе сохранили характер чародейства и ворожбы, другие, потеряв свое первобытное значение, перешли в народные игры. Игры, наравне с поэзиею и ворожбою, почитались языческою забавою и предавались проклятию, напр. в Сборнике 1754 г. (в Рум. муз. {Востоков. Описание рус. и слав, рукописей Румянц. музея, 1842, с. 551--552.}): "аще золото хоронит или жмурками играют или под дверию и окном слушают, или лица свои сажами марают, или трепицами главу свою мочат, или жгутами биются, и в гусли и домры и сопели и в бубны и ленки шахматами и зернию и картами... или гром слыша валяются, или жаворонка, или на ростанех слушают, или снег полют... или сапоги мечют за ворота", и пр.; далее следуют приметы, как в вышеприведенной статье о суевериях, напр.: "и море дичится и ветры сухие или мокрые тянут", и т. п. В песне "И я золото хороню" мифологический архаизм: "в коей руке былица, змеиные крылица?".