Зигурд взял Фафнирово сердце -- так рассказывается в прозаической вставке Семунда Вещего -- и жарил его на вертеле. Когда сок зашипел и запенился из сердца и Зигурду показалось, что оно уже изжарилось, он дотронулся до него пальцем, но сильно обжегся и сунул палец в рот. Только что коснулась его языка кровь из Фафнирова сердца, тотчас же стал он понимать пенье птиц и услышал, что говорили между собой орлицы, сидя на ветвях. Далее следует разговор птиц, в стихах.
Но прежде нежели узнаем, о чем говорили орлицы, почитаю нелишним остановиться на этой прозаической вставке. Из множества сказочных преданий, состоящих с нею в родстве, особенно заслуживает внимания один эпизод из средневекового народного романа, который, из источников древнейших, занесен и к нам в Хронографы и Сборники и известен под именем или Китовраса, брата Соломонова, или под именем Соломона.
В редакциях западных этот роман называется: Соломон и Моролъф, или Морколъф. Морольф -- хитрый мужик и шут, вроде немецкого Эйленшпигеля (Совестраля) или испанского Санчо Пансы, -- есть лицо, принадлежащее собственно западным редакциям. Соломон задает ему разные мудреные вопросы и задачи, и Морольф умеет их искусно решать. Между прочим Соломон спрашивает его: "Скажи мне, веселый товарищ, откуда взялась в тебе такая пронырливость и остроумие?" Тогда Морольф ответствовал важным голосом: "Однажды, во времена Давида, твоего отца, когда ты был еще малым ребенком, поймали огромную сову и стали в кухне готовить из нее какое-то лекарственное снадобье. Тогда твоя мать взяла совиное сердце, положила его в горшок, зажарила в сдобной подливке и дала тебе съесть: я случился тогда тоже в кухне, и она вылила мне на голову подливку, которую всю облизал я. Вот я и думаю, что от этого самого во мне такая пронырливость, а в тебе мудрость от совиного сердца".
Итак, попробовав крови из Фафнирова сердца, Зигурд услышал следующий разговор.
Первая орлица говорила; "Вон сидит Зигурд, обагрен кровью; жарит на огне Фафнирово сердце. Вот если б он догадался да съел пылающее сердце!"
Вторая орлица говорит: "А вон лежит Регин, думает о себе, как бы обмануть человека, который во всем ему доверяется; в ярости замышляет напраслину, кузнец всякого бедствия -- хочет мстить за своего брата".
И все в таком тоне говорят орлицы друг за дружкой, до последней, седьмой. Они вполне уверены, что Регин будет мстить Зигурду и что неразумно было бы этого предателя оставлять в живых владетелем клада.
Орлицы своим клектом пробуждают в Зигурде решимость на убийство: будто бы в этом зловещем клекте явственно слышались ему его собственные подозрения и замыслы; и как бы в ответ на говор седьмой орлицы Зигурд восклицает: "Не бывать же тому {В подлиннике: "Еще не так могучи судьбы". }, чтоб Регин принес мне смертное слово; потому что оба брата немедленно отправятся в ад!" Сказав это, он отрубил Регину голову, съел Фафнирово сердце и выпил кровь обоих -- и Фафнира, и Регина. Потом услышал опять, что говорили орлицы. За этой, тоже прозаической вставкой опять идут стихи; так что в самом чередовании стихов и прозы мы замечаем в составе "Древней Эдды" высокий художественный такт -- по крайней мере, в некоторых песнях, и особенно в этой. Все прозаическое, все житейское -- как Регин пьет кровь, а Зигурд жарит и ест сердце, убивает Регина, -- вся эта сказочная эпическая основа рассказана позднейшей прозой: но только что замыслы и мечтания Зигурда начинают витать в его думах, как по воздушному пространству голоса сидящих на ветвях орлиц, -- тотчас же раздается энергический, звонкий стих.
Доселе слышались голоса зловещие: грозя смертью, они подстрекали к убийству. Теперь, когда Зигурд избавился от коварного врага, мечты увлекают храброго, блистательного юношу вперед: и чудится ему прекрасная дева, невеста, за которую принесет он в вено приобретенное им сокровище; мечтается ему и другая дева, воительница, в великом пламени, на горе, очарованная Валькирия, с которой снять чары суждено ему самому.
Эти игривые мечты группируются перед ним в более осязательные формы в голосе орлицы, раздающемся по воздуху: "Навяжи себе, Зигурд, красных колец, -- говорит орлица. -- Не королевское дело хлопотать о многом! Вижу я деву; лучше ее нет на свете, золотом украшена -- вот если б ты добыл ее себе!"