Особенное значеніе придаетъ Бахофенъ въ Иліад ѣ отвѣту ликійскаго же героя Главка на вопросъ Діомеда о его родѣ-племени (Ил. VI, 145--149):
Сынъ благородный Тидея, почто вопрошаешь о родѣ?
Листьямъ въ дубровахъ древесныхъ подобны сыны человѣковъ:
Вѣтеръ одни по землѣ развѣваетъ, другіе дуброва,
Вновь разцвѣтая, раждаетъ: и съ новой весной возрастаютъ:
Такъ человѣки: сіи нараждаются, тѣ погибаютъ.
Казалось бы что это уподобленіе высказанное на полѣ битвы естественно могло составиться въ воображеніи воина, предъ которымъ, какъ листья съ дерева, падаютъ поражаемые другъ другомъ непріятели. Но чтобы дать понятіе читателю о томъ какъ авторъ Материнскаго права умѣетъ, въ пользу своей теоріи, цитовать, повидимому, вовсе не имѣющія къ ней никакого отношенія и притомъ, казалось бы, самыя незначительныя подробности въ классическихъ текстахъ, я приведу его объясненіе этого эпическаго уподобленія. По Бахофену, въ немъ очевидна основа ликійскаго права матери. Не листъ листу родитель, но всѣмъ листьямъ одна общая мать -- стволъ, матица. Такъ и поколѣнія людей съ точки зрѣнія этого права; потому что, по воззрѣніямъ грубѣйшаго быта, отецъ не имѣетъ инаго значенія какъ только сѣятель, и только-что онъ положитъ сѣмя въ борозду, онъ становится не нуженъ, онъ устраняется, исчезаетъ. Я и кі яи имъ отвѣчаетъ Діомеду, смотря на міръ и людей именно съ той еще точки зрѣнія съ которой нарожденіе рода-племени мало отличается отъ распложенія и всего прочаго на землѣ, будутъ ли то звѣри или растенія. Если замѣчаніе Бахофена. объ этомъ гомерическомъ уподобленіи имѣетъ мѣсто въ вопросѣ о первобытномъ распложеніи племени, то уподобленіе это можетъ получить еще болѣе глубокій смыслъ, если мы возведемъ его къ миѳу о сотвореніи людей изъ деревьевъ и о древѣ жизни, въ родѣ германскаго миѳическаго древа Игдразиль, подъ сѣнію котораго мы должны искать древнѣйшую семью съ правами матери-жены и вѣщей дѣвы.
Такъ какъ Ликіянъ древніе писатели выводятъ съ острова Крита, то нѣтъ сомнѣнія что и на этомъ островѣ въ той же мѣрѣ господствовало право матери, о чемъ положительное свидѣтельство можно вывести изъ замѣчанія Плутарха что самое отечество, свою родину, Критяне называютъ отъ слова не отецъ, а мать. {То-есть не πατρὶς, а μητρὶς.} И въ русскомъ языкѣ слово отечество означаетъ понятіе уже позднѣйшее, отвлеченное, и потому чуждо простому народу. Названіе же отечества по матери не только вполнѣ соотвѣтствуетъ нашей родин ѣ, но и первоначально есть не что иное какъ мать-земля. Потому-то у насъ въ старину, вмѣсто отечества, говорилось просто земля, русская земля, какъ это понималъ и нашъ древній лѣтописецъ, когда началъ свою лѣтопись такими словами: "Се повѣсти времянныхъ лѣтъ, откуду есть пошла русская земля, кто въ Кіевѣ нача первѣе княжити, и откуда русская земля стала есть."
Бахофенъ не разъ касается въ своей книгѣ сказанія объ Эдилѣ, которое особенно легко объясняется первобытною неурядицей въ семьѣ и племени. Если знаменитое произведеніе Софокла, до самымъ высшихъ тоновъ потрясающаго трагизма, возводитъ уголовный судъ цивилизованной уже нравственности надъ этимъ дважды слѣпымъ, несчастнымъ отцеубійцею и кровосмѣсителемъ; то, по объясненію Бахофена, такой же трагическій уголовный судъ надъ убійцей своей матери Орестомъ, въ Эсхиловой трагедіи Эвмениды, еще глубже вводитъ насъ въ юридическую расправу новаго поколѣнія съ отжившими уже порядками поколѣнія стараго. По автору Материнскаго права, вся сущность этой трагедіи состоитъ въ рѣшеніи бытовой тяжбы между правами матери и отца. Клитемнестра, сошедшись съ новымъ сожителемъ, убиваетъ своего мужа, царя Агамемнона, когда онъ только-что воротился, послѣ девятилѣтняго отсутствія, изъ-подъ Трои, "какъ убиваютъ быка при ясляхъ", говоритъ эпическое уподобленіе. Орестъ, въ отмщеніе за отца, убиваетъ свою мать Клитемнестру. Какъ въ приведенномъ выше аѳинскомъ миѳѣ оба принципа -- права матери и права отца -- поддерживаются Минервою и Нептуномъ (или Аѳиною и Посейдономъ), такъ у Эсхила, съ одной стороны Эринніями или богинями судьбы и возмездія, а съ другой -- Аполлономъ и тоже Аѳиною, но уже въ ея обновленномъ видѣ, приспособленномъ къ культу позднѣйшаго поколѣнія, и потому сближенномъ съ солнечнымъ божествомъ Аполлономъ. Кто же важнѣе наконецъ, отецъ или мать? Кто ближе своему родному дѣтищу, отецъ или мать? Вотъ существенные вопросы которые долженъ былъ рѣшить судъ надъ Орестомъ, назначаемый самою Аѳиной. Эринніи выступаютъ противъ убійцы матери; Аполлонъ является его защитникомъ. Эринніи держатся стороны Клитемнестры и правъ матери, Аполлонъ стоитъ за Агамемнона и вмѣстѣ за права отца. Эринніи, обличая Ореста, выгораживаютъ Клитемнестру, умаляютъ ея виновность, говоря что "она убила того кто не былъ ей кровнымъ родственникомъ", тогда какъ онъ, Орестъ, убилъ свою мать, которая "носила его у своего сердца". Эринніи признаютъ только право матери, родство только по матери, и на основаніи этого принципа произносятъ свой приговоръ надъ убійцею матери. Совершенно иначе ведетъ дѣло Аполлонъ. Чтобъ отмстить за отца, онъ самъ внушилъ Оресту убіеніе матери, ибо таково было свыше откровеніе самого Зевса. Защищая обвиняемаго противъ Эринній, онъ отдаетъ предпочтеніе правамъ отца предъ правами матери. Не мать создаетъ свое дѣтище, говоритъ онъ въ защитительной рѣчи: она только принимаетъ въ себя и несетъ съ себѣ зародившуюся новую жизнь, которую творитъ отецъ, оставляя ей въ залогъ. Потому можно быть отцомъ и безъ матери, чему доказательствомъ налицо служитъ защитнику сама Аѳина, рожденная изъ головы Зевса, "собственная дщерь Олимпійца Зевса, которую никогда не скрывали потемки материнской утробы". Когда выслушаны были обѣ стороны, выборные граждане рѣшаютъ дѣло подачею голосовъ, которые опускаются въ сосудъ. Голосовъ оказывается и за и противъ поровну, но приговоръ выносится оправдательный, потому что въ пользу Ореста присоединяетъ свой голосъ Аѳина, заявляя на судѣ что она сама не имѣла матери и вся принадлежитъ только отцу. { Das Mutierrecht, стр. 1 и cлѣд. 28, 41, 42, 45, 169 и слѣд.}
До какой степени важенъ бытовой фактъ извлеченный Бахофеномъ изъ Эсхиловой трагедіи для исторіи юридическихъ отношеній между членами семьи, можно заключить изъ того что этотъ фактъ съ его трагическою обстановкой приводятъ этнографы въ связи съ исторіей племени и семьи у народовъ первобытныхъ и дикарей Стараго и Новаго Свѣта. {Напримѣръ у Лебока, Начало цивилизаціи. Спб., 1871, стр. 85. Къ сожалѣнію, небрежный русскій переводъ можетъ ввести читателей неспеціалистовъ въ смѣшныя ошибки. Вотъ какъ, напримѣръ, по этому переводу, Орестъ за свое преступленіе призывается на судъ: "За это его призвалъ къ судилищу боговъ Ериней (?), на обязанности котораго было наказывать всѣхъ пролившихъ кровь родственниковъ."} Только съ этой точки зрѣнія, въ которой сходятся между собою интересы классической филологіи и всеобщей этнографіи, обозначается вполнѣ великое значеніе Эсхиловыхъ Эвменидъ для исторіи человѣчества. Въ этой трагедіи классицизмъ греческаго духа высоко поднялся надъ нравами семейной неурядицы, общей всѣмъ дикарямъ, и для будущаго историческаго развитія всего человѣчества указалъ новые принципы въ главенствѣ отца, которое потомъ, чрезъ римское право, стало источникомъ новыхъ порядковъ, въ исторіи всего человѣчества.