Когда наконецъ она умерла, подданные почтили ея память сооруженіемъ пирамиды съ золотою ея статуей на вершинѣ. {Усматривая въ Скиѳахъ-Сакахъ Славянъ, г. Григорьевъ самое имя Зарина производитъ отъ Заря, въ связи съ обоготвореніемъ этого явленія природы у другихъ народовъ, и первоначальною формой этого имени полагаетъ Зорыня, по аналогіи съ словами Добрыня, Горыня. Только я не понимаю для чего онъ предполагаетъ особую мужск. форму Зоринъ для отчества Зорыничъ (у Карамз. II, прим. 417: Давыдъ Зорыничъ ). Какъ Добрыничъ и Горыничъ произведены отъ муж. рода: Добрыня и Горыня, такъ Зорыня имѣетъ при себѣ Зорыничъ. Стр. 96--7. Форма Зорыня, какъ и Горыня первовачально Зорыни, Горыни, могла употребляться и въ женскомъ и мужскомъ родѣ.}
Тотъ же смыслъ объ отношеніи женщины къ рабству имѣетъ извѣстное сказаніе Геродота (IV, 3--4) о томъ какъ Скиѳы-пастухи, вторгнувшись въ Мидію, оставили дома своихъ женъ и рабовъ, и какъ жены взяли себѣ въ мужья этихъ рабовъ и отъ нихъ народили новое поколѣніе, которое потомъ возстало противъ Скиѳовъ, когда они воротились изъ Мидіи. Послѣ нѣсколькихъ неудачныхъ сраженій, Скиѳы, оставивъ копія и стрѣлы, бросились на рабовъ съ плетьми и обратили ихъ въ бѣгство. Эту скиѳскую сказку въ старину пріурочили у насъ на Руси къ основанію Холопьяго городка, о чемъ повѣствуютъ иностранные путешественники Герберштейнъ, Флетчеръ и др. По одному разказу, это случилось во время войны князя Владиміра съ Греками, гдѣ онъ пробылъ съ своею дружиной семь лѣтъ, по другому -- во время войны съ Татарами. Будто бы когда на эту войну ушли изъ Новагорода бояре, то ихъ жены повышли замужъ за холоповъ, которыхъ лотомъ воротившіеся домой бояре прогнали плетьми, и бѣжавшіе изъ Новагорода холопы будто бы и основали этотъ Холопій городокъ.
Въ одной сказочной исторіи Египта, составленной Аравитянами въ VII или VIII столѣтіи, освобожденіе рабовъ женщинами соединено съ амазонствомъ, во главѣ котораго является царица. Это случилось будто бы въ то время когда Фараонъ и его войско погибли въ Чермномъ Морѣ, когда гнались за Моисеемъ и его Іудейскимъ народомъ. Оставшіяся въ Египтѣ жены освободили рабовъ и повышли за нихъ замужъ, однако съ тѣмъ условіемъ чтобы мужья ничего не смѣли дѣлать безъ ихъ позволенія, и будто бы съ тѣхъ поръ ведется у Коптовъ обычай -- ничего ни покупать, ни продавать безъ согласія жены. Итакъ, когда женщины соединились бракомъ съ рабами, собрались всѣ онѣ на совѣщаніе и избрали изъ своей среды себѣ въ царицы одну 160ти-лѣтнюю старуху. Эта царица велѣла обвести всю землю стѣною, а вдоль стѣны по разнымъ мѣстамъ повѣсить колокола, для того чтобы стражи звонили въ колоколъ всякій разъ какъ увидятъ приближающагося врага. И доселѣ, говоритъ исторія, видны еще остатки этой стѣны, которая въ народѣ слыветъ подъ именемъ "Старушечьей стѣны". { Wustenfeld, Die alteste Aegyptische Geschichte и пр., въ Orient Бенфея I, 339. Эта сказочная исторія предлагаетъ множество пунктовъ для сравненія. Такъ напр. предохранительный колоколъ см. въ Приmчахъ о семи мудрецахъ, въ Римскихъ Д ѣ яніяхъ, между чудесами чародѣя Виргалія. См. въ моей Исторической Христоматіи 1861, стр. 1393--6.}
Идея матери-земли, раздающей и потомъ въ себѣ же погребающей (Персефоны или Прозерпины) и идея освободительницы рабовъ, по Бахофену, были соединены на италійской почвѣ въ лицѣ сабинской и вѣроятно еще этрусской богини Фероніи, которую филологи сближаютъ съ Венерой и Прозерпиной и признаютъ богиней весенняго времени, которую чествовали въ рощахъ и при источникахъ. {Преллеръ Romische Mythologie, 238, 382, 387.-- Въ чешскихъ глоссахъ Вацерада 1202. Feronia переводится словомъ своба, откуда ваше свобода и слобода; въ прусо-лит. свобъ зн. самъ, свой, какъ въ литовск. patis, pati (pater) -- господинъ, госпожа и самъ и сама. } Она же была богинею свободныхъ или освобождающихъ рабовъ. Въ ея храмѣ при извѣстныхъ обрядахъ возсѣдаю я на камнѣ и приношенія подстригаемыхъ на головѣ волосъ, рабы получали свободу то-есть возвращались въ первобытное состояніе д ѣ тей (liberi) всераждающей богини матери. Кромѣ того у италійскихъ племенъ, вѣроятно еще на основѣ этрусскихъ преданій, справлялись разныя народныя игры, въ родѣ вашихъ хороводовъ, соединенныя съ обрядомъ освобожденія рабовъ. {Таковы Nonae Caprotinae, Флораліи, о которыхъ см. у Бахофена Die Sage тои Tanaqu. 172--192. Еще Пояидоръ Виргиніи упоминаетъ объ обычаѣ на праздникъ Рождества Хрнотова дѣлать одного изъ слугъ на это время господиномъ -- , ему же всѣ домашніе радостно служатъ вкупѣ съ самими господами, повеже сію вольность рабы у Римлянъ въ праздники Сатурновы имѣли". Русск. переводъ по изд. 1720, о изобр ѣ теніи вещей. } Мнѣ бы хотѣлось сюда же примкнуть нашъ обрядъ кумиться, пріурочиваемый то къ празднику кукушекъ, то къ купальской годовщинѣ, и встрѣчаемый не только въ сосѣдней Литвѣ, но даже у романскихъ народовъ, напримѣръ въ Италіи. Въ Сициліи, какъ увидимъ ниже, Иванъ-Купало въ той же мѣрѣ чествуется за кумовство и побратимство какъ у Сербовъ и Болгаръ.
Теперь обратимся къ сказанію о Танаквили. { Die Sage von Tanaquil. Heidelb. 1870.} Эта загадочная женщина является въ лѣтописяхъ Римскаго народа только мелькомъ, сначала при Тарквиніи Прискѣ и потомъ при Сервіи Тулліи, и является какъ существо таинственное, необычное, которому оба они обязаны своимъ царскимъ вѣнцомъ. Исполнивъ свое призваніе, даровавъ покровительствуемымъ ею лицамъ царскую власть, Танаквиль такъ же таинственно исчезаетъ какъ таинственно оба раза она выступала.
Сама знатнаго происхожденія, Танаквиль отдаетъ свою руку сыну Коринѳскаго выходца,Демарата, получившему потомъ между римскими царями имя Луція Тарквинія Ириска. Чтобъ устроить своему мужу лучшую участь, она приглашаетъ его идти въ Римъ. Пришельцевъ на Яникулѣ встрѣтило знаменіе въ чудесномъ явленіи орла. Въ этомъ и другихъ знаменіяхъ Танаквиль предвидитъ высокія почести, которыми будетъ облеченъ Луцій, обнимаетъ его и предсказываетъ ему царскій вѣнецъ,-- и только. Затѣмъ она скрывается изъ исторіи, и вновь выступаетъ только тогда когда нужно совѣтомъ, помощью и предвѣдѣніемъ способствовать возведенію на престолъ новаго царя, Сервія Туллія. Когда пламя окружаетъ голову спящаго юноши Сервія и грозитъ его спалить, Танаквиль его спасаетъ, и въ этомъ пламенномъ знаменіи предвидитъ судьбу Сервія и предсказываетъ ему царскій титулъ. Къ этому надобно присовокупить сказаніе о таинственномъ рожденіи этого юноши. Однажды Тарквиній съ Танаквилью обѣдали, а прислуживала имъ плѣнница (царевна) Окризія, и въ то время какъ по обычаю эта прислужница приносила Ларамъ жертву и возліяла на очагъ, внезапно изъ пламени показался Фаллусъ. Окризія пришла въ ужасъ, но Танаквиль уразумѣла знаменіе, предвидя будущее. Велѣла Окризія нарядиться въ брачный нарядъ и сидѣть у очага, и плѣнница черезъ девять мѣсяцевъ родила сына Сервія Туллія.
Главною задачей автора Сказанія о Танаквили было указать связь Между древнѣйшими формами культуры въ Италіи и Римѣ и учрежденіями Востока. Такъ какъ сравнительная грамматика еще не пришла къ точнымъ результатамъ относительно языка Этрусковъ, а съ другой стороны, и памятники искусства не являютъ на себѣ рѣшительнаго отпечатка восточнаго характера, то этотъ недостатокъ сравнительнаго матеріала Бахофенъ думалъ восполнить сравнительнымъ анализомъ миѳа. Но самый миѳъ о Танаквили предлагается уже въ эпической формѣ сказанія, и притомъ переработаннаго съ точки зрѣнія уже римскихъ понятій и учрежденій. Танаквиль -- не богиня во всей ея чистотѣ и божественномъ сіяніи, а только преданіе о религіозной идеѣ, только идеалъ древняго быта, одѣтый въ формы италійскія и римскія, низведенный въ историческій рядъ царственной династіи. Вслѣдствіе этого сама исторія, въ своемъ развитіи, налагаетъ на древній миѳъ совершенно противоположныя миѳу воззрѣнія, даже какъ бы отрицаетъ его, и самымъ отрицаніемъ этимъ или противодѣйствіемъ -- все же даетъ ему новую жизнь въ теченіе столѣтій: точно такъ какъ благочестивые проповѣдники христіанства въ своихъ преслѣдованіяхъ язычества и суевѣрій не только оставили намъ драгоцѣнныя свидѣтельства о миѳологіи, какъ о фактѣ уже устраненномъ изъ жизни, но заявили и о своей исторической борьбѣ съ язычествомъ, о борьбѣ которая еще и по сю пору далеко не покончена. Кромѣ дѣйствительныхъ фактовъ, исторія народа предлагаетъ ряды вѣрованій и убѣжденій, которыя остаются и пребываютъ независимо отъ теченія внѣшнихъ событій. Такъ и сказаніе о Танаквили, вытѣсненное съ листовъ исторіи, осталось памятникомъ въ области народнаго духа, въ мірѣ идей и убѣжденій, и въ этомъ отношеніи новая книга Бахофена, несмотря на крайности увлеченій, столь обычныя этому даровитому автору, заслуживаетъ вниманія столько же филолога, какъ и всякаго историка.
Сказаніе о Танаквили, по мнѣнію автора, состоитъ въ несомнѣнномъ сродствѣ съ восточными сказаніями о царственныхъ династіяхъ или царственныхъ родахъ. Чѣмъ далѣе въ древность восходятъ ассирійскія преданія, тѣмъ необходимѣе предъявляется тотъ фактъ что увѣнчаніе лица царскимъ титуломъ есть дѣло женщины, которая представляется въ типѣ гетеры, въ типѣ Омфалы при Геркулесѣ, и постоянно является повелительницей мущины. Чтобъ открыть въ Танаквили первоначальное зерно преданія, надобно было снять съ преданія кору позднѣйшаго наслоенія; надобно было позднѣйшую римскую матрону возвести къ ея первоначальному гетерическому происхожденію. Но такъ какъ въ послѣдствіи Римъ болѣе и болѣе въ своемъ развитіи отчуждалъ себя отъ азіятскаго міра идей, то естественно -- болѣе и болѣе долженъ былъ теряться и ключъ къ объясненію древнѣйшаго преданія, хотя въ отношеніи религіозномъ оно не переставало оказывать свою силу практически. Потому слѣды древнѣйшаго миѳа о Танаквили удержались въ сабинскомъ преданіи. Лидійскому Геркулесу съ Омфалою во главѣ Лидійской династіи, соотвѣтствуетъ сабинскій Semo Sancus или Deus Fidius. {Preller, Romische Mythologie, отр. 79, 633 и слѣдующія.}
Ту же идею о высокомъ значеніи женщины и о ея царственномъ ореолѣ Бахофенъ усматриваетъ въ чествованіи азіатской Деркето, сидонской Астарты, тирско-карѳагенской Дидоны, иранской Анаиты или Анагитъ, лидійской Тидо и др. Черезъ Фригію, Карію и Мизію онъ доходитъ до Трои, которая, состоя въ зависимости отъ Ассирійскаго царства, повинуется династіи ассирійскихъ Гераклидовъ. Тронъ Пріама есть даръ Геракла. Отношеніе къ Гераклу усматривается и въ родѣ Энея, и вмѣстѣ съ тѣмъ зависимость отъ первобытныхъ правъ женщины. Покрывало Гезіоны -- символъ передачи царской власти. Въ такомъ же смыслѣ надобно понимать и отношеніе Афродиты къ роду Анхизову. То же воззрѣніе лежитъ въ основѣ сказанія о встрѣчѣ Энея съ Дидовою. Переходя къ Сервію Туллію, Бахофенъ между прочимъ дѣлаетъ слѣдующее сближеніе сказанія о немъ съ сказаніемъ о рожденіи спартанскаго царя Демарата, какъ о немъ повѣствуется у Геродота (VI, 61 и слѣд.) и у другихъ. Спартанскій царь Аристонъ былъ женатъ на двухъ женахъ, и ни отъ одной не имѣлъ дѣтей. Тогда онъ обманомъ добылъ себѣ жену одного изъ своихъ приближенныхъ. Это была самая красивая въ Спартѣ женщина. Но замѣчательна судьба этой красавицы. Когда родилась, она была самымъ безобразнымъ ребенкомъ, что не мало огорчало родителей. Между тѣмъ кормилица носила дѣвочку въ храмъ Елены и предъ ея изображеніемъ молилась о поданіи дѣвочкѣ красоты. Однажды, возвращаясь изъ храма, кормилица встрѣтила какую-то женщину, которая просила показать ей ребенка. Взглянувъ на него, она погладила его и сказала что это будетъ первая красавица въ Спартѣ, и съ того дня дѣвочка стала хорошѣть. Итакъ, на этой-то красавицѣ, отнявъ ее у своего друга, женился Аристонъ; и она родила ему сына, который и былъ названъ знаменательнымъ именемъ Демаратъ, что значитъ желанный для народа, умоленный народомъ, именемъ которое носитъ, по римскому сказанію, и отецъ Тарквинія Приска, супруга Танаквили. Однако Аристонъ не хотѣлъ признать Демарата за своего сына. Одни говорили что его зачала царица когда еще была за прежнимъ мужемъ, другіе что она родила его отъ раба, отъ пастуха ословъ. {Съ этимъ пастухомъ (ονοφορβός) слич. миѳъ объ Окносѣ, плетущемъ тростинковую вервь конецъ которой поддаетъ оселъ. Bachof. Grabersymb. стр. 301 и слѣд.} Когда Демаратъ выросъ, мать разсѣяла его сомнѣнія насчетъ его рожденія, открывъ ему слѣдующую тайну. На третью ночь послѣ бракосочетанія съ Аристономъ, явилось ей нѣкое явленіе, во всемъ похожее на этого царя, сочеталось съ нею и лотомъ, оставивъ ей вѣнокъ, скрылось. Послѣ того пришелъ самъ Аристотъ и увидѣвъ вѣнокъ спрашивалъ, кто его оставилъ, но жена увѣряла что это былъ онъ самъ. Аристонъ не хотѣлъ вѣрить, но когда жена поклялась ему, онъ призналъ въ этомъ явленіи божественное знаменіе. Это явствовало уже и изъ самаго вѣнка, потому что точно такіе же вѣнки помѣщались въ храмѣ героевъ при дворцовыхъ вратахъ, именно въ храмѣ Астрабака, да и предсказатели изрекли что въ томъ нощномъ знаменіи являлся нѣкій герой.
И такъ какъ сама мать Демарата, возрожденная въ красотѣ, очевидно, самою Еленой, состоитъ съ этою богиней въ такой же связи, въ какой мать Сервія Туллія, Окризія, съ Танакви лью, такъ и Астрабакъ (собственно значитъ: вьючный, ос ѣ дланный оселъ) {Отъ ἀστράβη -- вьючное cѣдло.} есть не что иное какъ тотъ же ослій пастухъ, или миѳическій Окносъ. Астрабакъ, въ этомъ миѳѣ приведенный въ связь съ Еленою, является въ Спартѣ вмѣстѣ съ Артемидою, которая носитъ спеціальное прозвище связанной или ув ѣ нчанной в ѣ твями, {Артемида Λυγόδεσμα, отъ λύγος -- гибкая вѣтвь, вѣтвь употребляемая для в ѣ нчанія, слѣд. нашъ хоровлдный и свадебный в ѣ нокъ. Слич. сербскую Додолу, увитую вѣтвями, во главѣ дѣвичьей толпы, и связь ея съ Купалою и обрядами свадѣбными. Лавровскаго Изсл ѣ дованіе о ми ѳ ическомъ в ѣ рованіи у Славянъ въ облако и дождь въ Ученыхъ запискахъ II отд. Академіи Наукъ 1862 года.} и въ которой Бахофеімъ усматриваетъ типъ богини-матери, покровительницы необузданной распущенности гетерическихъ нравовъ, или такъ-называемой имъ болотной жизни (богини Ορθία).